Как известно, наше литературоведение и критику не раз справедливо упрекали за слабую взаимосвязь, за отрыв многих литературоведческих исследований от насущных задач современной литературы и легковесность, "рецензентский" характер критических статей. За последнее время все чаще появляются работы, авторы которых настойчиво стремятся преодолеть разрыв между литературоведением и критикой, не только критически оценить, но и теоретически обобщить живой опыт современной литературы. Назовем книги А. Дремова "О художественном образе", Е. Добина "Жизненный материал и художественный сюжет", Н. Шамоты "О художественности" и др.

Однако по этому в высшей степени плодотворному пути, завещанному нам великими мастерами прошлого от Белинского до Горького, современные исследователи делают еще первые, зачастую робкие шаги, и тем более уместно именно сейчас разобраться как в достоинствах, так и в недостатках этих работ, учесть и накопленный положительный опыт, и издержки исканий.

Остановимся на книге Иосифа Киселева "Конфликты и характеры", где делается попытка рассмотреть и теоретически осмыслить некоторые наиболее существенные вопросы развития современной украинской драматургии, ознакомить, как пишет сам автор, "широкий круг читателей и зрителей с творчеством современных украинских драматургов, с их поисками, удачами, просчетами, с тем, что вносят они в общий процесс развития многонациональной советской драматургии".

Выход в свет книги о современной украинской драматургии, несомненно, заинтересует читателя. Пьесы А. Корнейчука, Я. Галана, И. Кочерги, И. Микитенко, Л. Первомайского прочно вошли в репертуар советского театра. За послевоенные годы в украинскую драматургию пришло талантливое пополнение. Заслуженный успех выпал на долю пьес Л. Дмитерко "Навеки вместе" и "Генерал Ватутин".


--------------------------------------------------------------------------------

Иосиф Киселев, Конфликты и характеры. Вопросы развития украинской советской драматургии, М. "Советский писатель", 1957, 341 стр.



стр. 205


--------------------------------------------------------------------------------

комедии В. Минко "Не называя фамилий", драмы Ю. Буряковского "Прага остается моей"; к драматической форме обратились опытные прозаики В. Собко и М. Стельмах.

Повысит интерес к исследованию и тот факт, что оно уже выдержало испытание временем: первое издание выпущено в Киеве на украинском языке в 1953 году. Подготавливая русское издание, автор продолжал работу над книгой: углубил некоторые теоретические положения, детальней проанализировал жанровые и стилевые особенности пьес, более подробно рассмотрел вопрос о национальных особенностях украинской драматургии.

Круг поставленных в книге проблем значительно шире заглавия. Уделяя преимущественное внимание проблеме конфликтов и характеров, автор посвящает особые главы рассмотрению черт современной комедии и трагедии, стилевых особенностей пьес, некоторых принципов сюжетосложения.

Несомненным достоинством книги является стремление автора рассмотреть особенности современной украинской драматургии в связи с теми традициями, которые были ею восприняты, - традициями украинской и русской классики, с наиболее определяющими чертами лучших советских пьес.

В книге немало справедливых наблюдений; многое из того, что говорится в ней о поэтике украинской драматургии, о трудностях ее развития, имеет прямое отношение ко всей многонациональной советской драматургии и потому представляет собой благодарный материал для сопоставлений и выводов.

Заслуживают внимания наблюдения И. Киселева над построением конфликтов в ряде украинских пьес; определяя типические особенности конфликтов лучших произведений советской драматургии, автор настойчиво подчеркивает их общественно-значимый, идейно-устремленный характер, он показывает, какой вред нанесла нашей литературе приснопамятная "теория" бесконфликтности.

И. Киселев прослеживает и своеобразную модификацию бесконфликтности, проявившуюся в ряде пьес, авторы которых, по видимости борясь против приукрашивания действительности, на самом деле оказываются в плену своего рода "бесконфликтности навыворот".

"Раньше бесконфликтность была, если можно так выразиться, со знаком плюс, а теперь - со знаком минус, - пишет И. Киселев. - Некоторые драматурги из одной крайности ударились в другую - от слащавого, идиллического изображения жизни перешли к сплошным темным тонам. В подобных пьесах зло не развенчивается, а только лишь регистрируется, можно сказать коллекционируется. Со злом в таких пьесах, по сути говоря, никто не ведет борьбы. А раз так, то на сцене выступает самая что ни на есть типичная бесконфликтность" (стр. 70).

Как известно, такая бесконфликтность "наизнанку" являлась не меньшим злом для развития нашей драматургии, нежели - бесконфликтность "в чистом виде".

Особое внимание И. Киселев уделяет в своей работе, способам решения конфликтов, ратуя за их жизненную многосложность, за их действенное воплощение в сюжетах и характерах. Он специально останавливается на произведениях, в которых вместо показа борьбы зрителю преподносятся готовые результаты. Создается впечатление, что авторы таких пьес (А. Ильченко "Завтра утром", Н. Дубов "Наступает утро", С. Голованивский "Солнечная сторона" и др.) как бы сознательно не доводят действие до кульминации, всячески стремятся обойти решительные "сшибки" героев, предлагая зрителю довольствоваться простой информацией "вестников" о борьбе, происходящей где-то за сценой. Нельзя отказать И. Киселеву

стр. 206


--------------------------------------------------------------------------------

в убедительности ответа на вопрос, почему же иные драматурги избегают открытого столкновения характеров, вместо раскрытия конфликтов идут по пути их сокрытия: "Потому, думается нам, что это потребовало бы глубокого обоснования поведения противоборствующих сторон, со всей очевидностью раскрыло бы несостоятельность иных конфликтов, шаткость почвы, на которой они построены, показало бы, что порой и сами авторы по-настоящему не разобрались в сути расхождений между своими конфликтующими героями, не уверовали в правоту или виновность тех или иных персонажей, так как глубоко не изучили жизненный материал, не овладели им" (стр. 67). Драматургические конфликты проявляются с тем большей энергией и выразительностью, чем глубже, отчетливее выписаны характеры действующих лиц. На примере пьес А. Корнейчука И. Киселев показывает, что одна из причин, определивших успех "Гибели эскадры" и "Платона Кречета", заключается в мастерстве обрисовки характеров. В лучших пьесах Корнейчука действуют не "функционеры", долженствующие подтверждать справедливость тезисов, смысл которых становится ясен зрителям с первых же реплик. Драматург не обрекает своих героев на легкую жизнь; площадь его лучших пьес заселяют образы многогранные, раскрывающиеся в борьбе, в столкновении жизненно важных взглядов, в преодолении препятствий. Какими бы сложными и различными по своим убеждениям, чаяниям, кругозору, темпераменту ни были персонажи "Платона Кречета" и "Гибели эскадры", "В степях Украины" и "Фронта", они всегда определенны по своему "главному сюжету" и социально-политическим устремлениям, и это, справедливо замечает автор, придает драматургии Корнейчука боевой, действенный характер.

Не обходит исследователь и национальной специфики драматургии Корнейчука, которую он усматривает не только в языке, но и в складе характеров героев, в неповторимом украинском юморе, в песенном складе пьес.

Через всю книгу И. Киселева проходит мысль о необходимости многогранного показа характера драматургического героя, о несовместимости с подлинным искусством одностороннего изображения действительности, независимо от того, ограничено ли оно чисто производственной деятельностью персонажей, или, напротив, втиснуто в узкие, "камерные" рамки сугубо личных переживаний.

Рассматривая пьесы Н. Зарудного, А. Левады, З. Мороза и других, И. Киселев показывает, что мешает советским драматургам успешно решить проблему положительного героя.

"Драматурги все еще слабо знают жизненных прототипов своих героев в широком смысле этого слова, не умеют раскрывать богатый, многогранный мир советского человека, не совсем ясно разобрались в проблеме типического в искусстве. Иным кажется, будто заострение, преувеличение художественного образа как средство типизации применимо только к отрицательным явлениям и лицам. Броскими, характерными чертами положительные герои наделяются редко. Не потому ли они выглядят во многих пьесах такими скучными, пресными, маловыразительными?" (стр. 105 - 106).

Заслуживают внимания и соображения исследователя относительно традиций и путей развития современной украинской комедии и трагедии, о принципах типизации в сюжетосложении и т. д.

Почему же книга И. Киселева, в которой немало удачных наблюдений и верных обобщений, все же оставляет по прочтении двойственное чувство, во многом не удовлетворяет?

стр. 207


--------------------------------------------------------------------------------

Прежде всего потому, что автор не проявил должной меры в отборе материала. И. Киселев стремится как можно шире охватить современную украинскую драматургию, упомянуть все хоть сколько-нибудь заметные явления в ней и зачастую переходит на скороговорку, на простой перечень пьес и героев вместо анализа. Отсутствие точного отбора материала приводит и к тому, что книга становится рыхлой, теряет свою целеустремленность. Мы уже говорили, что заглавие книги уже ее "содержимого". В данном случае это не достоинство, а скорее недостаток.

Вряд ли необходима, с точки зрения характеристики процессов, происходящих в украинской драматургии, глава "Вторая пьеса". Дело не только в том, что вопрос о росте драматурга, о специфических трудностях создания второго произведения скорее может послужить основой для журнальной или газетной статьи. В главе "Вторая пьеса", как и в главе "Замысел и сюжет", по сути дела лишь повторяются в новых вариантах мысли, высказанные в предыдущих главах. Этот недостаток рецензируемой работы неслучаен, он проистекает от непоследовательности, двойственности метода исследования.

Просчеты книги И. Киселева в высшей степени поучительны, они симптоматичны для процессов, происходящих в данное время в литературоведении.

Книга, посвященная проблеме конфликтов и характеров, сама, помимо воли автора, оказалась внутренне конфликтной, в ней как бы столкнулись в единоборстве два принципа исследования: внешний, эмпирический, чисто описательный, идущий от непреодоленных рецидивов поверхностной догматики - и подлинно аналитический, оперирующий художественной тканью произведения, рассматривающий явления драматургии в их специфике.

В наибольшей степени слабые стороны работы сказываются как раз в первой части книги, где трактуются вопросы конфликтов и характеров, а также речевой характеристики действующих лиц. Здесь исследователь то и дело выступает в роли "классического" рецензента-, под пером которого произведения литературы столь же досадно, сколь и неожиданно, оборачиваются простыми реляциями, документами, протоколами событий, лишенными, что называется, красок, запахов и звуков. Качественно разные пьесы при таком принципе анализа становятся похожими друг на друга, как сиамские близнецы; вместо исследования читателю предлагается унылая цепочка рецензий. "Художественное произведение - не объяснительная записка и тем более не протокол о том или ином происшествии. Оно воздействует на читателя и зрителя своими образами, которые должны быть предельно убедительными" (стр. 57). Это утверждение И. Киселева оборачивается против него же.

Возьмем, к примеру, один из наиболее сложных и важных вопросов драматургической поэтики, - вопрос о характерах. Особую сложность этой проблемы, как известно, не раз отмечал еще Горький.

Исследование о конфликтах и характерах в драме невозможно без проникновения в "технологию" создания образов. Только рассмотрение самой художественной ткани пьес может показать, насколько благополучно обстоит дело с "человековедением", с мастерством психологического анализа в современной украинской драматургии. Однако именно здесь поверхностный рецензент оттесняет исследователя, и читатель вынужден довольствоваться простым изложением содержания пьес, из которого совершенно невозможно понять: действительно ли мы имеем дело с полноценным драматическим характером, или же вместо живых людей перед нами простые "типологические" функции.

стр. 208


--------------------------------------------------------------------------------

"Любовно воспета колхозница Мария в одноименной пьесе Левады... Автору удалось донести до читателя и зрителя сложную душевную жизнь героини, ее человеческое достоинство, самостоятельность, внутренний такт... Разносторонний жизненный опыт, ясный ум и большое сердце сказываются в поведении Марфы Семеновны - простой деревенской колхозницы... Выразительна и привлекательна фигура деда Терешки у Н. Зарудного ("Весна")" и т. д. и т. п.

И это мы читаем в книге, которая по своему замыслу обращена против поверхностного отображения конфликтов!

Описательность, поверхностная регистрация текстов вместо их анализа то и дело дает о себе знать и в главе о языке в драматургии. Едва ли плодотворен "метод", при помощи которого автор исследования приходит к следующему выводу: "Словесные средства, применяемые драматургом, направлены на то, чтобы как можно отчетливее охарактеризовать то или иное действующее лицо не только в социальном, а и в историческом плане" (о пьесах А. Корнейчука). Или: "Речь Карпа Сидоровича, как правило, сжатая, компактная, конденсированная. Диалог всей комедии краткий, гибкий, динамичный" (о комедии В. Минко "Не называя фамилий").

Мы не хотим быть несправедливыми: в той же главе о языке, как и в большинстве других глав книги И. Киселева, есть и свежие наблюдения и правильные выводы, о которых уже говорилось в начале рецензии, однако схематизм, скольжение по поверхности то и дело хватают исследователя за фалды.

Именно с канонами "классической" рецензии связана пресловутая схема, когда начинают с достоинств, а в заключение (как же без них!) останавливаются на недостатках: "Нельзя пройти мимо...", "К сожалению..." и т. д. Но то, что вызывает досаду в рецензентских отчетах, уже совсем нетерпимо в работе, претендующей на исследовательский характер. Формула "к сожалению" - инструмент слишком грубоватый и примитивный для анализа закономерностей художественного процесса. Киселев правильно говорит об актуальности, богатстве проблематики, высоком обличительном пафосе пьес Корнейчука, внесшего весьма значительный вклад в развитие советской драмы. Но воздав должное пьесе "Крылья", исследователь прибегает к "традиционной" отписке: "К сожалению, лучшие черты характера главного положительного героя больше декларируются, чем утверждаются в конкретных сюжетных ситуациях. Ромодан фактически не встречает никакого сопротивления, в том числе и от противостоящего ему Дремлюги, ему не приходится преодолевать серьезных препятствий, что-то сложное распутывать, сокрушать, с кем-то по-настоящему бороться... Восприятию важного положительного образа в пьесе явно мешает его декларативность... Еще более декларативен образ другого партийного работника - секретаря горкома партии Калины. Он поддерживает Ромодана в его борьбе с дремлюговщиной больше речами, нежели действиями" (стр. 89).

Не кажется ли автору "Конфликтов и характеров", что, прибегая к спасительному "к сожалению", он на самом деле обходит вопрос о тех внутренних сложностях, которые испытывает творчество Корнейчука? Указать на эти трудности - отнюдь не значит умалить достоинства его пьес.

При всей чуткости Корнейчука к общественно значимым вопросам современности, при всей актуальности и художественных достоинствах его произведений на ряде последних пьес драматурга, таких, как "Макар Дубрава" и "Калиновая роща", "Крылья" и "Почему улыбались звезды?", лежит печать известной самоуспокоенности автора, какой-то заторможенности художественных поисков. Драматург, давший

стр. 209


--------------------------------------------------------------------------------

такие беспокойные, такие подлинно новаторские и по форме и по содержанию произведения, как "Гибель эскадры", "Платон Кречет", "Фронт" и другие, в последние годы начал повторяться, перепевать себя.

Тот широкий комедийный эпос, который характерен для творчества Корнейчука, все чаще грешит иллюстративностью, зачастую приобретает информационный характер. Стремясь к многогранному воспроизведению конфликтов реальной действительности, к охвату широкого круга жизненно важных проблем, Корнейчук не всегда заботится о том, чтобы это многообразие конфликтов и тем получило достаточно прочную опору в драматургической конструкции пьесы. Стремясь сказать обо всем, он вынужден говорить обо всем понемногу, вводя в пьесы множество конфликтов, он, естественно, не имеет возможности дать их действенное решение в ходе развития самого сюжета. Получается своего рода дурная уравновешенность, множество заявок без реализации, обозрение вместо последовательного раскрытия характера внутренней жизни действующих лиц. Отсюда - и то самое декларирование, та бездейственность, о которой говорит Киселев, характеризуя ведущие персонажи "Крыльев".

И именно здесь был бы уместен на страницах книги Киселева разговор о славных традициях драматургии Горького, у которого исключительная масштабность идейно-социального диапазона пьес, богатство выведенных в них характеров неизменно подчинены внутренним законам драматургии. Можно было бы вспомнить и о творческом опыте одного из ближайших преемников горьковской драматургии К. Тренева, у которого "многоколесная", "полифоническая" структура пьес, поражая, на первый взгляд, предельным нарушением сложившихся драматургических канонов, на самом деле была строго подчинена основной задаче, поставленной драматургом, - воплотить реальные, живые образы участников великого революционного переворота.

Неоднократное и притом (за некоторыми робкими оговорками) только хвалебное упоминание пьес А. Корнейчука приводит, на наш взгляд, к крайностям, которых следовало бы избежать. Пьесы этого, безусловно, крупного драматурга возводятся, может быть, помимо воли автора "Конфликтов и характеров", в своеобразный канон.

Слабость теоретических положений книги И. Киселева особенно проявляется в главе "Черты советской трагедии". Эта" глава - одна из самых удачных в книге, исследователю удалось проникнуть в художественную ткань, дать свежий и тонкий анализ ряда произведений (в первую очередь пьес Я. Галана), но все же и эта глава вызывает у читателя серьезные претензии к автору.

Киселев ограничивается лишь самыми общими положениями о сущности трагического и по существу не касается вопроса о специфике трагедии как жанра в драматургии социалистического реализма. Разговор о чертах советской трагедии сводится к анализу, а иной раз и просто перечислению трагедийных ситуаций в ряде пьес.

Такой чисто арифметический подход к трагедийной специфике пьес не может не привести к крайне упрощенным, по сути дела схоластическим выводам. Получается по И. Киселеву, что сила и значительность трагедии вырастает прямо пропорционально числу трагических ситуаций в ней! Просчет исследователя тем более досаден, что на соседних страницах убедительно раскрывается подлинная сила трагедий Я. Галана, заключающаяся в противостоянии крупных характеров, в остроте конфликтов, которые передают подлинное дыхание жизни.

Исследователь стремится избежать догматизма, он справедливо полемизирует со схоластическими высказываниями Сельвинского о трагическом и трагедийном.

стр. 210


--------------------------------------------------------------------------------

Но переходя к конкретному анализу, И. Киселев сам оказывается в плену крайне упрощенных догматических схем. Это заметно не только в главе о трагедии.

В книге не раз противопоставляются различные способы обрисовки характера и развертывания сюжета, делаются необоснованные выводы о преимуществе одного драматического жанра перед другим.

Анализируя пьесу В. Суходольского "Арсенал", Киселев сожалеет о том, что драматург обратился к хроникальной форме, и это "ограничило его возможности", породило "сухость и пресность" произведения. Но ведь жанр героической хроники ни в коей мере не ограничил возможности ни Вс. Вишневского при создании "Первой конной", ни А. Арбузова ("Город на заре"). Речь, следовательно, может идти лишь о неумелом применении принципов хроники, когда события заслоняют человека, но тут уже встает вопрос о просчетах драматурга, а не о слабости жанра.

Нельзя согласиться и с утверждениями автора о неправомерности использования в драме плакатного способа обобщения. Одно неудачное произведение, каким является пьеса И. Крамова и Л. Волынского "Волшебные стекла", еще явно недостаточное свидетельство того, что плакатность отжила свой век и должна уступить дорогу более высокому, "почтенному" способу обобщения - психологическому. Опыт советской драматургии, творчество Маяковского, Вишневского, Корнейчука, наконец, Сельвинского, выступившего недавно с пьесой "Большой Кирилл", свидетельствует о том, что стилевой арсенал социалистического реализма достаточно широк, - в нем, наряду с психологизмом, может ужиться и хорошая реалистическая условность, и броская плакатность. В своих суждениях Киселев не одинок: уничижительной оценке подверглись приемы условного, плакатного театра и в статье В. Фролова "Какими путями идти?", опубликованной в "Литературной газете" 14 января 1958 года.

Ненужные нормативы, излишняя регламентация звучат в книге как отголоски старых догм.

"Можно по-разному строить комедийное произведение, - пишет, например, И. Киселев в главе "Оружием смеха". - Оно может состоять и из одних лишь отрицательных персонажей. Здесь идеалом будет выступать сама наша жизнь, чистая атмосфера советской действительности, для которой гнилые, фальшивые людишки органически чужды и нетерпимы. Но комедия, в которой наглядно развертывается борьба положительных и отрицательных начал, всегда будет идейно отчетливее, драматургически крепче, совершеннее. Комедиям же, в которых нет персонифицированной положительной стороны, в большей степени грозит сюжетная хилость, аморфность..." (стр. 173 - 174).

Но не очевидно ли, что успех той или иной комедии решает - в конечном счете - не принцип персонификации, а авторская позиция - четкость, последовательность, партийная страстность в утверждении социалистического идеала?

Встречаются в книге и недостаточно доказательные положения. Почему, спрашивается, "пьеса, основой которой является изображение внутренних противоречий, носит один характер; произведение, в котором показывается борьба разных социальных сил, выглядит совершенно иначе" (стр. 27)?

И. Киселев в данном случае противопоставляет "Годы странствий" Арбузова драматургии Я. Галана. Да, но ведь, во-первых, и внутри этих градаций могут быть различные стилевые решения, а во-вторых, сама эта градация весьма относительна: пьесе, раскрывающей борьбу разных социальных сил, отнюдь не противопоказано "изображение внутренних человеческих противоречий".

стр. 211


--------------------------------------------------------------------------------

Таковы наиболее характерные просчеты этой во многих отношениях полезной книги, которая представляет несомненный интерес и своей позитивной частью, и как пример того, насколько еще живучи в литературоведении рецидивы догматизма и поверхностной описательности.

стр. 212