Водном из номеров журнала "Литература в школе" я прочел статью "Беседы с учащимися при изучении жизни и творчества Н. А. Островского". И в ней - следующее: "Раньше, бывало, неделями не добьешься, чтобы ученики задавали вопросы. Теперь же, после бесед об Островском, они забросали меня вопросами. Чаще всего дети спрашивают: "Скажите, пожалуйста, Павка Корчагин это и есть сам Николаи. Островский? Это он, наверное, свою собственную жизнь описал в романе?"

Как же ответил на этот вопрос учитель? Из статьи его, обобщающей опыт работы и призванной вооружить им других преподавателей литературы, мы узнаем, что Павел Корчагин прежде всего литературный образ и потому-то он так обаятельно молод и неувядаем, как неувядаемо "вечное дерево жизни", потому-то он так любим советскими людьми и является для них образцом, достойным подражания.

Учитель не мог, конечно, совершенно обойти вопрос школьников. Он сказал, что Островский, создавая свою книгу, "использовал наиболее яркие факты своей биографии, эпизоды из жизни своих товарищей". Но упор был сделан на то, что литературный образ - одно, а реальный герой - совершенно другое. Больше того, учитель сказал своим ученикам, что Корчагина горячо полюбили именно потому, что он литературный образ. Из этого следует: будь Корчагин самим Островским, он не являлся бы образцом для подражания, не был столь обаятельно молод и неувядаем, не был бы похож на "вечное дерево жизни".

Дерево жизни! Если верить некоторым товарищам, то оно - это дерево - растет преимущественно в книгах. Сама жизнь - плохая для него почва. В этой связи и следует обстоятельно рассмотреть проблему Островский - Корчагин. Она имеет свою долгую и любо-


--------------------------------------------------------------------------------

Статья печатается в порядке обсуждения.



стр. 97


--------------------------------------------------------------------------------

пытную историю и представляет большой принципиальный интерес, выходящий за границы книги Островского "Как закалялась сталь". Учитель, возможно, по-другому ответил бы своим ученикам, если бы его самого не сбили столку более авторитетные товарищи и не научили тому, чему не следовало учить.

Заметное место в литературе об Островском заняла в последние годы книга Н. Венгрова "Николай Островский". Она вышла двумя изданиями: в 1952 году - в издательстве Академии наук СССР с маркой Института мировой литературы имени А. М. Горького и в 1956 году, дополненная и исправленная, - в "Советском писателе". В книге Н. Венгрова есть специальная глава "Павел Корчагин и Николай Островский", в которой сказано, что вопрос об автобиографичности романа Островского, о месте и роли биографии автора и биографии его литературного героя представляет и теоретический, и художественный, и даже практический интерес.

Н. Венгров полагает, что тот, кто увидит в Корчагине Островского, неминуемо лишит книгу "художественной ценности и убедительности, а изображение борьбы Корчагина и его победы - обобщающего значения" (стр. 169). Он полагает, что тот, кто не отделяет Корчагина от Островского,, обязательно превратит Корчагина "из типического героического явления, отражающего жизненную правду", в явление отнюдь не типическое и не героическое, далекое от жизненной правды, "в явление исключительное, единичное", и тем самым Корчагин будет лишен "воспитательной роли и той силы примера, на которую рассчитывал автор" (Там же). Он убежден, наконец, в том, что тот, кто объединяет живого Островского с литературным Корчагиным, закрывает-де путь "к литературно-художественному анализу" книги Островского и снимает "заботу о создании подлинной его биографии" (стр. 176).

Больше того, по мнению Н. Венгрова, желание увидеть в романе "Как закалялась сталь" биографию Островского имело "определенный общественно-литературный смысл, далеко выходящий за пределы споров о жанре". Так, известная статья критика Б. Дайреджиева "Дорогой товарищ", напечатанная 5 апреля 1935 года в "Литературной газете", в которой говорилось об автобиографичности романа Островского, представляется Н. Венгрову чуть ли не преднамеренной клеветой1.


--------------------------------------------------------------------------------

1 В первом издании своей книги Н. Венгров квалифицировал статью Б. Дайреджиева как "злобное выступление", "политически враждебный выпад". Он прямо писал, что статья эта отражала "вражеские влияния на литературную критику тех лет". В издании 1956 года обвинения в адрес Б. Дайреджиева смягчены. Но и здесь говорится, например, что "выступление "Литературной газеты" отражало враждебное отношение к творческой работе Н. Островского", что в нем "клевета была прикрыта (?!) громкими и малограмотными фразами о "непревзойденной правдивости и искренности отражения нерушимой связи революционных поколений" в романе. Нет нужды сейчас доказывать, что для подобного рода обвинений не было и нет никаких оснований.

Н. Венгров ссылается на выступление "Правды" от 14 апреля 1935 года



стр. 98


--------------------------------------------------------------------------------

С подобным пониманием проблемы мы сталкиваемся не только в книге Н. Венгрова.

В 1954 году Государственное издательство художественной литературы выпустило книгу Д. Юферева "Н. А. Островский". В ней можно прочесть следующее: "Советское литературоведение и критика и прежде всего сами широчайшие читательские массы разоблачили и отмели измышления антипатриотических критиков, отрицавших значение романа "Как закалялась сталь" как выдающегося достижения социалистического реализма. Известно, что эстетствующие хулители творчества писателя-коммуниста с лицемерной благожелательностью заявляли, будто невысокий, по их словам, художественный уровень романа искупается "выигрышностью" самой темы и - еще более - воздействием биографии писателя, особой исключительностью его жизненного подвига. Многие советские критики и литературоведы в своих работах вскрыли враждебный политический смысл попытки свести идейно-художественное содержание романа "Как закалялась сталь" к биографии автора. Это было поползновением смазать широчайшее обобщающее значение борьбы Павла Корчагина и его победы, умалить воздействие его примера. Известно, что сам Николай Островский гневно восставал против подобной вредной тенденции".

Здесь сделана сноска: "См., например, его протестующее письмо против статьи Дайреджиева (Соч., т. 2, стр. 194 - 195)".

Несколько позже мы воспользуемся этим добрым советом и посмотрим, когда, как и против чего протестовал Островский. Сейчас же обратимся к аргументам Н. Венгрова.

Пафос его работы состоит в том, чтобы как можно больше отдалить Островского от Корчагина. Разумеется, говоря о Корчагине, он не может совершенно игнорировать автобиографический характер повествования Островского (стр. 165) и даже признает бесспорным единство литературного героя и его героического автора (стр. 178). Но, признавая очевидное, он тем не менее пытается уверить нас, что в Корчагине - только элементы биографии Островского (стр. 164), что именно, поэтому он, литературный образ, художественно обобщенный и творчески преображенный, встретил такой живой и непосредственный отклик у читателя (стр. 202 - 203), что сам Островский наделен в народе "благородными чертами созданного им литературного героя" (стр. 164).

Чтобы отделить и отделить Корчагина от Островского, Н. Вен-


--------------------------------------------------------------------------------

которое, как он утверждает, было выразительно озаглавлено "Восторги, переходящие в клевету". Статьи с таким заголовком в "Правде" не было. Там было опубликовано небольшое письмо в редакцию, так и названное - "Письмо в редакцию", направленное против статьи Б. Дайреджиева. Из семи человек, подписавших это письмо, шесть - члены редколлегии журнала "Молодая гвардия", где печатался роман Н. Островского. Это письмо в редакцию "Правды" было затем перепечатано (со ссылкой на "Правду") в майском номере журнала "Молодая гвардия" и тут снабжено заголовком "Восторги, переходящие в клевету". Так возникла версия о статье "Правды", которая многих ввела в заблуждение.



стр. 99


--------------------------------------------------------------------------------

гров выписал некоторые анкетные несоответствия их биографий. Так, например, школьная жизнь Корчагина оборвалась, как известно, в 1918 году, а Островский продолжал учиться в 1920/21 учебном году.

"Сам Островский, - пишет Н. Венгров, - не упоминал об этом в анкетах, видимо, потому, что, учась с большими перерывами, не придавал значения формальному окончанию школы". Исследователь же нашел, что это несовпадение имеет большое значение.

Он нашел несоответствие и в ответе на вопрос о вступлении Корчагина и Островского в комсомол. В книге, мол, Корчагина нет в числе первых комсомольцев Шепетовки. Организатор комсомола - Сережа Брузжак. В действительности же, пишет Н. Венгров, Островский одним из первых вступил в комсомол. В подтверждение приводятся слова Островского: "В 1919 году, 17 лет тому назад, в Шепетовке нас было пять комсомольцев. Эту группу создал вокруг себя партийный комитет и ревком Шепетовки".

Где же и в чем противоречие? Из книги отнюдь не следует, что Корчагин не был одним из первых комсомольцев. Это не опровергается тем фактом, что Сережа Брузжак - секретарь комитета, а Корчагин - в Красной Армии. В книге нет вообще календарно точного ответа на вопрос, которым столь заинтересовался ученый и которому, увы, не придавал опять же никакого значения автор романа "Как закалялась сталь".

Желание отделить Корчагина от Островского настолько велико у Н. Венгрова, что он счел возможным отрицать существование Сережи Брузжака и вообще семьи машиниста Брузжака, несмотря на уверения здравствующего ныне брата Н. Островского - Д. Островского (прототип Артема Корчагина), что он лично дружил с этой семьей, а Сережа Брузжак - друг юности Николая Островского.

Оперируя такого рода аргументами, автор монографии об Островском решительно восстает против попыток воссоздать жизненный путь Островского по его роману. Он, естественно, ссылается при этом и на самого Островского. Н. Венгров приводит строки Островского из письма в "Литературную газету" по поводу статьи Б. Дайреджиева: "Никогда ни Корчагин, ни Островский не жаловались на свою судьбу..." - и от себя добавляет: "...гневно возражал Николай Островский, еще раз отделяя Корчагина от автора романа".

Но ведь и здесь нет "отделения" Корчагина от Островского. Разве Островский считал справедливым упрек в адрес Корчагина? Он, как это совершенно очевидно, защищал и Корчагина, и автора романа. Ведь именно в этом смысл слов: "Никогда ни Корчагин, ни Островский не жаловались на свою судьбу..." Другое дело, если бы он написал: "Корчагин жаловался на свою судьбу. Но при чем тут Островский?" Автор объединил себя с героем романа, подчеркнул, что Корчагин и Островский едины в их отношении к жизни, к трудностям. А нам твердят об "отделении".

Островский писал А. Караваевой в декабре 1932 года: "Разве могут не победить те сердца, в которых динамо", - говорил Павка Корчагин

стр. 100


--------------------------------------------------------------------------------

в своей горячей речи в 21 году. Это относится и ко мне". Однако Н. Венгров, верный своей логике, цитирует эти строки опять же в доказательство того, что Островский и здесь... отделял себя от Корчагина. Если слова "это относится и ко мне" есть отрицание связи, то что же могли бы означать слова "это не относится ко мне"?

В десятках различных изданий слышится предостерегающий голос: не смешивайте Корчагина с Островским!

Н. Венгров мог уже во втором издании своей книги с удовлетворением отметить, что в критической литературе последнего времени, в частности в работах и многочисленных статьях, посвященных 50-летию со дня рождения Н. Островского (1954), проблема автобиографичности романа "Как закалялась сталь" освещена... правильно.

Правильно ли? Если сличить "анкетные данные" Корчагина и Островского, то действительно в ряде случаев можно обнаружить несоответствие ответов на вопросы: где? когда? Идя навстречу товарищам, я в свою очередь укажу, например, что Островский не был делегатом VI Всероссийского съезда комсомола, а Корчагин был; Островский вступил в кандидаты партии, работая в Берездове, а Корчагин - в Киевских железнодорожных мастерских, и т. д.

Тем не менее есть все основания говорить о единстве Островского и Корчагина, понимая под этим единством не абсолютное соответствие всех анкетных данных, а соответствие образов, характеров, биографий. Биография есть жизнь, деяние, а не простой перечень анкетных сведений. В этом смысле жизнь реального героя Николая Островского и жизнь литературного героя Павла Корчагина едины и даже тождественны.

Когда роман "Как закалялась сталь" вышел за границей, буржуазные газеты утверждали, что Павел Корчагин - красивая легенда, созданная в целях пропаганды. Они не хотели признать за Корчагиным права представлять действительных советских людей и утешали себя тем, что он миф, абстракция, художественный вымысел.

"В романе Островского есть что-то аллегорическое, - писала газета "Ситизен" (штат Нью-Йорк). - Каждая цивилизация создает свои легенды и свои предания, как рыцарь Роланд; король Артур, Джордж Вашингтон и Вишневое дерево. В СССР легендой становятся люди, подобные Корчагину... Железная дорога, как и сам герой, является символом".

Аллегория, легенда, предание, символ...

Люди, ратующие за Корчагина как за сугубо "литературного героя", не понимают, что пафос нашей литературы в том и состоит, что ее положительным героем, примером, вдохновляющим читателя, стал подлинный герой нашей жизни. А это самое главное: основа образных обобщений - в реальных биографиях наших современников. И это не натурализм, а одна из важнейших черт литературы социалистического реализма.

В связи со столетием завода "Красное Сормово" был опубликован указ Президиума Верховного Совета СССР о награждении особо от-

стр. 101


--------------------------------------------------------------------------------

личившихся работников. Среди них мы находим Петра Андреевича Заломова, "одного из активнейших участников революционного движения в Сормове и героя романа М. Горького "Мать". Именно так сказано в указе.

Портрет легендарного "Чапая" сохранен для потомства в романе Д. Фурманова. И кому придет на ум спорить, можно ли объединять подлинного Василия Ивановича Чапаева с героем повести Фурманова? Допустимо ли говорить о соответствии между самим Дмитрием Фурмановым и комиссаром Федором Клычковым? Усомнится ли кто-нибудь в художественности этого романа из-за того, что совпадение здесь бесспорно?

На страницах "Комсомольской правды" (12 января 1958 года) появилась корреспонденция "Да, это тот самый Жевакин!" о бывшем начальнике Пишпекского гарнизона, одном из героев фурмановского "Мятежа". Степан Дмитриевич Жевакин был награжден за боевые заслуги орденом Красного Знамени. Теперь он пенсионер, живет во Владимире, собирается писать воспоминания о Дмитрии Фурманове, с которым жил на одной квартире,

В журнале "Огонек" (1958, N 9) напечатана заметка "Герои "Мятежа". В ней можно, между прочим, прочесть: "Книга Фурманова рассказывает о тех, кто создавал Советскую власть в Семиречье, о горстке коммунистов, которые противостояли пяти тысячам кулацко-белогвардейских мятежников в городе Верном (теперь Алма-Ата). Названы их настоящие имена и фамилии".

Среди этих людей находилась и Лидия Августовна Отмар-Штейн, о которой в книге написано: "Вот девочка Лидочка, восемнадцатилетний несмышленыш - кристально-чистая и наивная, как дитя. Она - наша общая любимица... вместе с нами и она прошла трудный путь, вынесла и выдержала испытания тех дней, когда смерть стучала по нашим вискам... Она теперь тоже большевичка... Так-то бывает в жизни!" Тут же помещена фотография: в центре ее - Д. А. Фурманов (автор и герой "Мятежа"), во втором ряду снизу - Л. А. Отмар-Штейн и А. Н. Фурманова ("Ная").

А разве мы не знаем, что в основу повести А. Серафимовича "Железный поток" легли подлинные исторические события и образ Кожуха написан с натуры, и в нем легко угадывается образ действительного командира Таманской армии, подлинного руководителя "железного потока" - Е. И. Ковтюха.

В "Тихом Доне" М. Шолохова мы встречаемся с образами реальных исторических лиц - Ф. Г. Подтелкова и Я. Н. Лагутина, М. В. Кривошлыкова и С. И. Кудинова...

И чем дальше, тем с большей щедростью советская действительность питала литературу примерами высокого героизма, отлично прожитой человеческой жизни и все с большею полнотою раскрывала многогранные богатства души строителя коммунизма. Вспомним хотя бы такие книги, как "Большой конвейер" Я. Ильина, "Кочубей" А. Первенцева, "Педагогическая поэма" А. Макаренко, "Гидроцентраль"

стр. 102


--------------------------------------------------------------------------------

М. Шагинян, "Молодая гвардия" А. Фадеева, "Повесть о настоящем человеке" Б. Полевого, "Чайка" Н. Бирюкова, "Люди с чистой совестью" П. Вершигоры...

В Москве на Смоленском бульваре на доме N 15 можно увидеть мемориальную доску, на которой изображен барельеф много лет проживавшего здесь человека - Дмитрия Михайловича Карбышева. В память о нем установлена мемориальная доска и в бывшем концентрационном лагере Маутхаузен.

В самом начале Отечественной войны генерал-лейтенант инженерных войск Д. М. Карбышев, выходя из окружения, был тяжело контужен и попал в плен. Фашисты пытались его сломить. Им это не удалось. Тогда они бросили его в лагерь смерти Маутхаузен. Д. М. Карбышев и там держался геройски.

И вот морозной февральской ночью враги вывели советского генерала раздетым во двор тюрьмы и предали его медленной, мученической смерти: они поливали его водой из шлангов до тех пор, пока он не превратился в ледяной столб. Д. М. Карбышеву посмертно присвоено звание Героя Советского Союза.

Но разве не этот реальный герой является героем книги С. Голубова "Когда крепости не сдаются"?! Разве не он, Карбышев, выступает как Карбасов в главе "История непреклонного генерала" повести польского писателя Игоря Неверли "Парень из Сальских степей"?! А кто герой самой повести? Военнопленный русский доктор Дергачев, с которым автор подружился в Майданеке и Освенциме, не кто иной, как реально существующий русский доктор Владимир Ильич Дегтярев, проживающий в г. Шахты, Каменской области. Автор пишет в послесловии к повести: "Я изменил фамилию Дегтярева. Я вынужден был изменить и его отчество. Потому что его звали, как Ленина: Владимир Ильич. В повести это походило бы на сознательную тенденцию, на какой-то намек. Жизнь никто не спрашивает, что она хочет сказать в случае того или иного совпадения, но автора..."

Как часто у нас проводятся читательские конференции, посвященные той или другой книге, и в них участвуют реальные герои, ставшие героями произведений. Так было, например, при обсуждении книги Д. Медведева "На берегах Южного Буга". Выступили Т. Кичко по книге - Самсонов), Г. Калашников (по книге - Полищук).

"В этой книге нет вымысла", - писал Б. Полевой в предисловии к сборнику своих рассказов "Мы - советские люди". Он подчеркнул: "Мне не приходилось искать сюжеты, выдумывать характеры... Большинство имен и названий в этой книге подлинные. Каждый действующий в ней человек живет или жил". И автор с полным основанием и правом мог заявить, что герои его книги - "не выдуманные герои", что его книга "о простых, о маленьких" и вместе с тем "о великих советских людях, которых ни сломить, ни покорить нельзя".

Во всем этом нет ничего удивительного!

В. И. Ленин в своей статье "Партийная организация и партийная литература" писал, глядя в будущее, о нашей советской литературе:

стр. 103


--------------------------------------------------------------------------------

"Это будет свободная литература, оплодотворяющая последнее слово революционной мысли человечества опытом и живой работой социалистического пролетариата, создающая постоянное взаимодействие между опытом прошлого (научный социализм, завершивший развитие социализма от его примитивных, утопических форм) и опытом настоящего (настоящая борьба товарищей рабочих)"1.

С тех пор как были написаны эти поистине пророческие слова, прошло более полувека. Литература наша, отражая революционную действительность, активно в нее вмешивается, оплодотворяет ее опытом и живой работой социалистического народа. Из жизни черпает она своих героев. И со страниц книг, озаренные светом ума и таланта художника, воплотившие его творческую силу и смелость, возвращаются они в жизнь, чтобы оплодотворить ее своим примером, еще больше в ней размножиться. Если каждая из эпох знает своего "Ecce homo!" ("Се человек!"), то очевидно, что и наша эпоха создала немеркнущий образ своего героя. Героическая советская действительность буквально на каждом шагу смыкается с нашей героической литературой и подтверждает ее собой, героической правдой жизни.

В. Боровский писал о первых рассказах Горького: "Как художник, М. Горький стремился воплотить свои переживания в живые образы, а для этого ему необходим был реальный, конкретный материал, который нельзя сочинить, который дает сама жизнь. С своими личными чувствами и мыслями подходил он, как с мерилом, к различным общественным слоям, с которыми встречался в своей жизни, ища повсюду носителей этих мыслей и настроений. И здесь весьма важно отметить, что в реальной жизни он таких носителей нигде не нашел. Он нашел только, что в презираемой всеми среде отверженных можно встретить - наряду с пороками и преступлениями - такие ценные моральные черты, которые вы напрасно искали бы в так называемом культурном обществе, имеющем в своем распоряжении богатство, науку, воспитательные учреждения и даже полицию"2.

Да, в старой жизни художнику нелегко было найти реальную, конкретную натуру, которая бы соответствовала его высокой мечте о Человеке, являлась ее живым олицетворением.

Но с тех пор жизнь решительно изменилась. Наши герои отнюдь не сверхъестественные личности, а передовые советские люди. Это подчеркивал М. И. Калинин: "Для нас Шура Чекалин, Лиза Чайкина, Зоя Космодемьянская, среди партизан носившая имя Таня, не только герои: они - дети живых матерей, братья и сестры живых братьев и сестер"3.


--------------------------------------------------------------------------------

1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 10, стр. 31.

2 В. В. Боровский, Литературно-критические статьи, Гослитиздат, М. 1956, стр. 258.

3 М. И. Калинин, Об искусстве и литературе, Гослитиздат, М. 1957, стр. 213.



стр. 104


--------------------------------------------------------------------------------

Замечательные примеры действительности вдохновили Горького на памятное обращение к советским писателям: "Наш реальный, живой герой, человек, творящий социалистическую культуру, много выше, крупнее героев наших повестей и романов. В литературе следует изображать его более крупным и ярким. Это не только требование жизни, но социалистического реализма".

В верности жизни - сила литературы. И литературу надо поверять жизнью. Этим отнюдь не умаляется ее художественное значение. Наоборот! Испытывается ее зрелость. Этим не умаляется и роль творческой деятельности. Художник отнюдь не становится фотографом и натуралистом. Крепнут связи его творчества с действительностью.

"Есть книги - наши спутники, добрые друзья, без которых, чувствуешь, не обойтись, потому что в них находишь ответы на волнующие нас вопросы, - пишет председатель колхоза "Большевик" А. В. Горшков. - За свою немалую жизнь я... не раз перечитывал "Поднятую целину" М. Шолохова, произведение очень яркое, искреннее и, если можно так выразиться, мужественное. Конечно же, больше всего меня привлекает в романе образ Давыдова, посланца партии в деревне. Когда читаешь об этом колхозном вожаке, не возникает никакого сомнения, что в жизни все было именно так, как показано в романе. Это и есть та правда, которую партия призывает советских писателей показывать в произведениях о современности. Как подлинно партийный художник, М. Шолохов еще в первые годы коллективизации ясно увидел запевал, колхозных вожаков, выросших в наши дни в Посмитных, Орловских, Коротковых, Буяновых и многих других" ("Литература и жизнь", 6 апреля 1958 года).

Шолоховский литературный герой сравнивается с живыми героями колхозной действительности. И в этом, несомненно, его художественная сила. Нас же пытаются убедить в том, что живые герои меньше героев литературы, и боже упаси заикнуться о том, что Корчагин - автопортрет Островского. Этим, мол, кого-то из них неминуемо умалишь, оскорбишь и т. д. и т. п.

Но вот перед нами новая книга - "Стихи, письма, дневники" Сергея Чекмарева, вышедшая в 1957 году. Ее предваряет предисловие М. Луконина:

"Дорогие друзья, комсомольцы целинных земель, цвет молодежи, вы, чей вдохновенный подвиг оживил пустующие просторы далеких степей;

товарищи студенты, думающие о своей дороге в жизни, о своем участии в ней, жаждущие настоящего дела во славу Родины;

дорогие товарищи - молодые писатели и те, которые еще только берутся за перо, мечтая о своей дороге в литературе;

все, чьи сердца обращены к труду, к творчеству, к действию, - вы должны знать об этой жизни, ставшей поэзией, и об этой поэзии, ставшей жизнью".

Каждый прочитавший книгу Сергея Чекмарева убедится в спра-

стр. 105


--------------------------------------------------------------------------------

ведливости этих слов. Жизнь и поэзия - не антагонистические понятия. Сергей Чекмарев не только талантливый поэт и прозаик. Здесь в исторически новых условиях повторилось то, что свойственно Островскому. "Как человек Чекмарев кажется мне одним из самых ярких сыновей нашего времени", - пишет о нем К. Федин. Человек этот открылся нам в своих стихах, письмах, дневниках. Он мог бы, разумеется, написать и автобиографическую повесть, роман. Можно допустить, что не он бы рассказал о себе, а о нем - кто-то другой. Что изменилось бы?

М. Луконин не без основания утверждает, что все написанное Сергеем Чекмаревым неразрывно связано с его собственной жизнью, что у него не найдешь ни одного "не пережитого", "не испытанного" сюжета. И это, конечно, отнюдь не умаляет художественной ценности его книги. "Мне особенно хочется сказать, что Чекмарев был бы, несомненно, превосходным прозаиком... - отмечает К. Федин. - Стихи его меня необычайно волнуют, - в них есть чудесные куски, а в целом они показывают нам характер страстный и без рисовки героичный". Характер этот во всей своей красоте и всем своем величии существовал прежде всего в жизни.

То же самое можно сказать и о "Повести Анны Литвейко" Ю. Капусте, появившейся в прошлом году. Она написана по воспоминаниям бывшей работницы, старой большевички, действительной Анны Осиповны Литвейко. В ней нет ни вымышленных имен, ни вымышленных событий. И этим не подрывается доверие к ее правде, не умаляются ее художественные достоинства.

В ряд с этими книгами можно поставить повесть С. Смирнова о героях Брестской крепости и многие другие книги, вышедшие в последние годы. Они решительно опровергают представление, что автобиографическое будто бы противоречит художественному, а жизненное - типическому. Они убеждают нас в обратном.

Приведенные здесь примеры-доказательства взяты из русской советской литературы и один - из польской. Но этот круг можно,, конечно, расширить, включить в него все новые и новые художественные произведения, в которых нет дистанции между прототипом и типом, которые сильны своей достоверностью, тем, что писаны с натуры, в которых новая жизнь имеет точную прописку, названа по имени, и фамилии.

Стихотворение Ираклия Абашидзе о герое Отечественной войны капитана Бухаидзе стало в Грузии любимой народной песней. На сцене идет сейчас пьеса о героическом сыне татарского народа - поэте Мусе Джалиле. В ряд с этими произведениями можно поставить множество других.

Герой романа Островского с такой полнотой и яркостью открылся нам со страниц книги потому, что ее автор стремился неумел довести до читателя волнующую правду жизни, правду коммунистических идей. Эта правда действительных фактов и стала образным содержанием книги. И самому Островскому особенно дорога была досто-

стр. 106


--------------------------------------------------------------------------------

верность тех замечательных людей и событий, о которых идет речь в его книге. Героическая правда жизни сделала героической его книгу.

Напомню некоторые факты. В январе 1932 года, посылая рукопись первой части своего произведения в редакцию журнала "Молодая гвардия", Островский сопроводил ее поясняющим письмом: "Я попытался облечь в литературную форму действительные факты, зарисовал целую группу товарищей, частью работающих и сейчас, частью погибших. Главных действующих лиц я знал лично и, показывая их, желал создать это правдиво, указав все их недостатки и положительные стороны... Я писал исключительно о фактах - это меня связывало... Написать иначе - значит фантазировать, перестать рассказывать то, что было... Работа над книгой - попытка передать былое литературным языком".

"Биография Павла Корчагина - это биография самого автора, - читаем мы в пятой (майской) книжке "Молодой гвардии" за 1933 год. - Автор - живой свидетель и участник всех событий, описанных в книге".

Семнадцатого марта 1935 года "Правда" напечатала очерк Михаила Кольцова "Мужество". В нем речь шла не о мужестве литературного героя Павла Корчагина, а о мужестве живого героя - Николая Островского. Его биография рассказывалась по книге "Как закалялась сталь". Михаил Кольцов привел письмо Корчагина к брату Артему (глава седьмая, часть вторая) как письмо Островского к его родному брату. Слова хирурга о судьбе Корчагина он отнес к Островскому. Вместо Корчагина он называл Островского и тогда, когда напомнил сцену в старом загородном новороссийском парке (глава восьмая, часть вторая): "Островский долго держит в руках холодную сталь револьвера... Нет, все-таки он не трус, а боец". "Шлепнуть себя каждый дурак сумеет всегда и во всякое время". И т. д. и т. д.

Как реагировал Н. Островский на очерк М. Кольцова? Протестовал ли он против отождествления себя с Корчагиным? Нет. В этом не было нужды.

До появления очерка Михаила Кольцова и статьи Б. Дайреджиева "Литературная газета" (28 марта 1934 года) напечатала весьма положительную рецензию на "Как закалялась сталь" Г. Ленобля. В ней черным по белому: "Доказательство высокого "искусства сопротивления" "невыносимой жизни" Павла Корчагина - Николая Островского (к концу повести для читателя ясным становится автобиографический ее характер) в том, что он сумел "вырваться из железного кольца" и создать свою книгу. Подлинно героической борьбе слепого автора за ее написание и посвящены последние страницы повести". Тут сказано об автобиографическом характере книги и образ Корчагина расшифрован как образ Островского.

Третьего апреля того же 1935 года появилась рецензия в "Комсомольской правде". В ней было сказано, что книга Островского "глубоко биографична, пережита и выношена им". Островский на-

стр. 107


--------------------------------------------------------------------------------

ходился в Сочи. Он не протестовал против того, что книга его "глубоко биографична". Он писал: "Статья Трегуба прекрасная. Я целиком с ним согласен". И в другом месте: "...Статья написана с такой комсомольской теплотой, что становится веселей на душе"1.

Сошлюсь и на иные источники. Знакомая нам по книге Галя Алексеева, первый секретарь Корчагина (и первый секретарь Островского), вспоминает о самом начале своей работы: "Под большим секретом Николай сообщил мне, что книга содержит всю его личную и общественную жизнь; все это им было пережито совсем недавно, когда он был здоров и совсем молод".

Островский писал в 1933 году Гале Алексеевой: "...Вторую книгу пришлю, как только выйдет из печати. В последней главе будет несколько слов и о Гале Алексеевой, помогавшей Корчагину создавать его "Сталь". Но ведь мы знаем, что реальная Галя Алексеева помогала не только Корчагину, но и Островскому.

Островский обращался в 1935 году к комсомольцам Березняковского завода: "Свою повесть "Как закалялась сталь" я не выдумывал. Она написана о живых людях". Тогда же Островский отвечал комсомолке Людмиле Харченко, которая в письме к автору книги выражала недовольство тем, что он так "безжалостно искалечил" Павла Корчагина. Островский "оправдывался":

"...будь это в моей воле, т. е. создай я Корчагина своей фантазией, он был бы образцом здоровья...

К глубокой моей грусти, Корчагин написан с натуры. И это письмо я пишу в его комнате. Я сейчас у него в гостях. Павлуша Корчагин - мой друг и соратник. Вот почему мне и удалось так тепло написать его.

Он лежит сейчас передо мной, улыбающийся и бодрый.

...Он пишет сейчас свой новый роман, и мы вскоре увидим его в печати".

Еще позже, за три месяца до смерти, Островский принял московского корреспондента английской газеты "Ньюс кроникл". Корреспондент спросил:

- ...Ведь в романе ("Как закалялась сталь". - С. Т.) ваша личность играет большую роль.

Островский ответил:

- Раньше я решительно протестовал против того, что эта вещь автобиографична, но теперь это бесполезно. В книге дана правда без всяких отклонений... Руководило одно - не сказать неправды... Книга дает то, что было, а не то, что могло быть. В ней суровое отношение к правде. И в этом книга неповторима. Она не создание фан-


--------------------------------------------------------------------------------

1 Надеюсь, меня не упрекнут в нескромности за то, что я ссылаюсь на самого II. Островского. Я привожу эти выдержки из его писем (первая - из неопубликованного письма к Р. Шпунт от 26 сентября 1935 года, хранится в Московском Музее Островского; вторая - из письма, опубликованного в Собр. соч., т. 3, стр. 232) только потому, что речь идет не об отношении Островского к той или другой персоне, а о его отношении к интересующей нас проблеме.



стр. 108


--------------------------------------------------------------------------------

тазии... В книге "Как закалялась сталь" - вся моя жизнь, шаг за шагом, год за годом.

Кроме таких прямых высказываний, утверждающих единство Островского-Корчагина, есть масса доказательств косвенных. Когда доктору М. К. Павловскому, лечившему Островского, понадобилось составить историю его болезни, он воспользовался книгой "Как закалялась сталь" и по ней составил точную картину болезни Островского за десять с лишним лет.

Друзья Корчагина были друзьями Островского; многие из них названы своими подлинными именами: Устинович, Пузыревский, Жаркий, Брузжаки, Лисицын, Хороводько, Чернопыжский, Бересенев, Чернокозов, Жигирева, Новиков и другие. Фамилии же некоторых слегка видоизменены: Линник - Долинник, Иннокентий Павлович Феденев - Иннокентий Павлович Леденев и т. д.

"Все мы увлекались книгой "Как закалялась сталь", и каждый по-своему представлял себе ее героя, - писал Герой Советского Союза А. Беляков в статье "Валерий Чкалов у писателя Николая Островского". - Теперь мы имели возможность лично познакомиться с замечательным человеком, написавшим эту книгу, увидеть живого Павла Корчагина, говорить с ним".

Живой Корчагин! Именно так восприняли читатели Островского. Литературный образ в их представлении слился с образом реальной действительности. И это единство не ослабило, а, наоборот, усилило доверие к книге, к той большой жизненной правде, которая в ней заключена. Островский не только писатель, но и наш героический современник. Неужели это нужно доказывать?!

Отвечая корреспонденту "Ньюс кроникл", Островский упомянул о своих прежних возражениях против того, что его книга автобиографична. Да, было и такое. И на это существовали причины. Какие?

Здесь я должен возвратиться к статье Б. Дайреджиева, на которую обрушиваются громы и молнии многих исследователей Островского и которая вызвала протест самого Островского. Разумеется, Б. Дайреджиев был далек от каких-либо враждебных намерений по отношению к Островскому и его роману. Он писал о величии оптимизма Островского, о том, что в его книге нашла свое "ярчайшее подтверждение" мысль В. И. Ленина о преемственности поколений революционных борцов, о том, что "никто с такой полнотой и органическим единством не показал нерушимости традиций революции". Он писал, что Корчагин, попадающий в исключительно тяжелое положение, "остается правдивым каждой своей чертой", что книга дает прекрасный материал для разработки проблем социалистического реализма, что Островский войдет в историю литературы.

Но свое утверждение: "Корчагин - это Островский" Дайреджиев сопроводил некоторыми бестактными суждениями и выражениями. В особенности это относится к его замечаниям по поводу изображения в конце романа семейкой жизни Корчагина. Типичные черты

стр. 109


--------------------------------------------------------------------------------

Корчагина, утверждал критик, начинают здесь "вырождается в индивидуальную жалобу Островского через своего героя".

Естественно, что это не могло не вызвать протеста со стороны Н. Островского. "Зачем понадобились Дайреджиеву эти сенсационные сообщения, что Корчагин - это Островский, что это о нем писал в "Правде" Кольцов? Как все это режет ухо!" - писал он.

И Островский решил несколько отдалить себя от Корчагина: не смешивайте, мол, меня с героем моей книги! Это так понятно.

Другая причина - естественное чувство скромности. О Корчагине сразу же заговорили как о герое. Он стал образцом и примером. Кое у кого могла возникнуть оскорбительная мысль о саморекламе. И это также не позволяло Островскому ставить знак равенства между собой и Корчагиным. Он настаивал на дистанции.

Приведу в этой связи выдержку из еще не известного частного письма Островского к одной девушке, написанного в апреле 1935 года, после появления статей в центральных газетах: "Найди "Комсомольскую правду" за 3 апреля и прочти ее. Я не говорил о себе не из-за кокетства, а не люблю этого. Сейчас в московской печати особенно раструбила об этом "Литгазета" от пятого апреля с ее знаменитой статьей "Дорогой товарищ". Зачем все это? Роман написан ведь для большевистского воспитания молодежи, а не для рекламы!"1.

Отделяя себя от Корчагина, он говорил на заседании бюро сочинского горкома ВКП(б) 16 мая 1936 года: "Должен сказать об этом, так как иначе меня могут упрекнуть в отсутствии большевистской скромности".

Укажу еще на примеры, которые фигурируют в книге Н. Венгрова и истолкованы им односторонне. В дни, когда писателя наградили орденом Ленина (октябрь 1935 года), его навестили пионеры. Их приветственный адрес начинался словами: "Дорогому Павлу Корчагину". (Основания для этого, несомненно, были!) Но, как вспоминает один присутствовавший при сем корреспондент, Островский остановил детишек и сказал им: "Это не мне... Я. Островский, а не Корчагин, и было бы нескромно и неверно с моей стороны говорить, что "Как закалялась сталь" - моя автобиография. Это - вы исправьте!"

Второй пример. Украинский писатель Натан Рыбак, беседуя в конце 1935 года с Островским, назвал его Павлом Корчагиным. И Островский заметил: "Нет, нет, не совсем это так. Не нравится мне, что во всех критических статьях смешивают меня и героя романа".

И, наконец, цитата "Из воспоминаний о Н. Островском" К. Зелинского. Послушайте, что говорил Островский в 1936 году: "Я рассказал в своем романе без всяких литературных фокусов, которых я не знал, к которым, по правде сказать, и не стремился, о том, что я хорошо знал: и о себе, и о своем поколении комсомольских ребят, с которыми жил и боролся. Может быть, у меня литературной техники


--------------------------------------------------------------------------------

1 ЦГАЛИ, ф. 363, ед. хр. 75, л. 1.



стр. 110


--------------------------------------------------------------------------------

не хватило. Но все же я хотел не просто записать свою жизнь, а написать роман, создать образы. Меня не то что немного обижает, когда смешивают меня целиком с Корчагиным, - тут обижаться смешно, - а просто это неверно. Если хочешь знать - кое-что из того, что пришлось в жизни проделать Островскому, я не включил в образ Корчагина: сказали бы - переборщил, не поверили бы".

Что же в действительности следует из этой цитаты? Каждый непредубежденный человек вправе сказать, что из этой цитаты следует:

а) Островский "без всяких литературных фокусов" - то есть просто и правдиво рассказал о своей жизни и о жизни своих сверстников;

б) он старался не просто "записать свою жизнь", то есть писал не воспоминания, мемуары, а художественное произведение и пережитое воплощал в образы;

в) он не обижался, когда его смешивали с Корчагиным ("тут обижаться смешно"), и считал неверным полагать, что этот образ будто бы включил в себя все то, что "пришлось в жизни проделать Островскому". Но если бы он написал обо всем, то не поверили бы, сказали бы: "переборщил".

Какой же вывод из всего этого делает Н. Венгров? Он превращает Корчагина - живого героя в "задуманного" писателем литературного героя, в созданную им "норму поведения". Он пишет: "Павел Корчагин был... задуман как образ положительного героя, зовущий следовать за собой, как норма поведения в социалистическом обществе". Критику нет дела до того, что Корчагин реально существовал, что он пришел на страницы книги из жизни, и нет ничего обидного в том, что Островского смешивают с Корчагиным. Н. Венгров игнорирует то, что столь явственно следует из им же приведенной цитаты.

Еще более субъективно Н. Венгров комментирует другой факт. "Смысл интервью Островского корреспонденту "Ньюс кроникл", - пишет он, - состоял в том, чтобы разъяснить и доказать корреспонденту буржуазной прессы, что "герой его романа - положительный герой советской литературы, олицетворяющий человека нового, социалистического общества, - является не плодом досужей фантазии, а живой реальностью". Правильно? Правильно. Из этого, естественно, следует и то, что живая эта реальность и есть сам Островский, что Корчагин - его отражение, его портрет. Но, ссылаясь на беседу Островского с корреспондентом "Ньюс кроникл", Н. Венгров тут же обрушивается на тех, кто посмел объединить фамилии Островский-Корчагин, обзывает их "горе-критиками", упрекает в "ложной постановке вопроса", шумит, бранится.

Нужно, наконец, понять и то, что Островский отделял себя иногда от Корчагина и потому, что хотел, чтобы о его работе судили объективно, без каких бы то ни было скидок на тяжелое физическое состояние Корчагина. Когда Островский поручил своему другу И. П. Феденеву передать рукопись "Как закалялась сталь" редакции журнала

стр. 111


--------------------------------------------------------------------------------

"Молодая гвардия", он просил: "Редакция не должна знать до принятия рукописи, если таковое когда-нибудь свершится, о моем состоянии. Это вопрос глубоко принципиальный. Дело касается мой чести, моего самолюбия... Не нужно делать никаких скидок на мою болезнь, на мое положение".

Вот о чем думал, о чем беспокоился Островский.

"Я написал роман, - говорил он. - И задача критиков показать его недостатки и достоинства, определить, служит ли эта книга делу большевистского воспитания нашей молодежи". Он терпеть не мог снисходительности, жалости. Помню, как он прервал однажды чтение актера, в манерах и голосе которого уловил некоторую растерянность, вызванную тем, что перед ним не обычная аудитория. "Читайте так, как всегда, - строго произнес Островский, - иначе я не буду слушать".

Островский хотел, чтобы с ним разговаривали откровенно, чтобы между ним и критиками не стояла его болезнь, заставляющая смягчать и понижать голос. "Прошу вас по-большевистски, может быть, очень сурово и неласково, показать все недостатки и упущения, которые я сделал в своей работе, - говорил он на заседании Президиума Правления Союза писателей, обсуждавшем рукопись "Рожденные бурей". - Есть целый ряд обстоятельств, которые требуют от меня особого упорства в моих призывах критиковать сурово. Товарищи знают мою жизнь и все особенности ее. И я боюсь, что это может послужить препятствием для жестокой критики. Этого не должно быть".

Боясь этого, он несколько отгораживался от Корчагина, надеясь создать более нормальную обстановку для критики. Все это объясняет, почему Островский порой отделял себя от Корчагина.

Писатель справедливо говорил, что, создавая книгу, он использовал свое право на вымысел. Но Островский никогда не утверждал, что в биографии Корчагина лишь элементы его биографии. Он говорил: "Это роман, а не биография, скажем, комсомольца Островского". Тут другой оттенок: под биографией он подразумевал нечто единичное, узкое.

А. Караваева вспоминает свой разговор с Островским, состоявшийся еще до появления в свет книги "Как закалялась сталь": "Николай жадно интересовался, какое впечатление произвели на нас его герои.

- Павка, по-моему, парнишка даже очень неплохой, - говорил он с юмористическим лукавством, сверкая белозубой улыбкой. - Я и не думаю, конечно, скрывать, что Николай Островский с Павкой Корчагиным связан самой тесной дружбой. Он и разумом и кровью моей сделан, Павка этот самый... Но мне вот что еще интересно: не кажется ли мой роман только автобиографией... так сказать, историей одной жизни? А?.. Я нарочно ставлю вопрос остро, потому что я хочу знать: хорошо ли, правильно ли, полезно ли для общества мое дело? Есть немало единичных случаев, которые интересны только сами по себе. Посмотрит на них человек, даже полюбоваться может, как на витрину, а как отошел, так и забыл. Вот такого результата каждому писателю, а мне, начинающему, особенно бояться надо".

стр. 112


--------------------------------------------------------------------------------

Все яснее ясного. Островский не отрицал своего кровного родства с Корчагиным. Он тревожился лишь о том, чтобы его рассказ о пережитом не выглядел "историей одной жизни", не воспринимался как "единичный случай".

Здесь мы вступаем уже в область самого творческого процесса.

Художник всегда обобщает, всегда типизирует. Он не просто фиксирует жизнь во всех подробностях, не занимается "списыванием с действительности", а воссоздает ее, отбирая то, в чем наиболее резко проступает характер людей и событий. Это столь же понятно, сколь и элементарно. Из этого, однако, не должно следовать, что обязательно существует разрыв между прототипом и типом, что художественный образ никогда не может слиться с образом самой действительности, что при анализе произведения нужно игнорировать его специфику и руководствоваться какой-то общей схемой, забывая, что истина конкретна.

И это неверно, что автобиографическое - враг художественного, что два эти понятия противоположны, что, признав Корчагина псевдонимом Островского, мы тем самым закрываем путь к литературно-художественному анализу романа "Как закалялась сталь" и преуменьшаем талант Островского-художника.

Биографичность и художественность... В какой взаимозависимости находятся эти понятия? Разве биографичность влияет на художественность, понижает или повышает ее? Разве степень художественности зависит от биографичности?

В самом начале Островский думал писать свою книгу в форме воспоминаний. Потом планы изменились, расширились. Ему посоветовали написать не воспоминания, а повесть или роман, облечь достоверное в художественную форму. Островский принял совет и изменил свое прежнее намерение1.

Теперь, начиная с памятных строк: "Кто из вас перед праздником приходил ко мне отвечать урок - встаньте!" (первая фраза романа "Как закалялась сталь"), Островский старался организовать свое повествование, сделать его не только содержательным, но и стройным, энергичным, эмоциональным. Перед ним проходили люди, события... Обо всем не расскажешь. Да и нужно ли обо всем? Важно отделить существенное от второстепенного, общезначимое от мелкого. Тебе, возможно, интересно, а людям? Возникало опасение: не будет ли выглядеть рассказанное историей одной жизни, биографией одного комсомольца Островского? Искусство ведь сильно обобщениями.

Значит ли это, что нужно отдаляться от действительности, от реальных людей и событий, от всего того, в чем сам участвовал и чему


--------------------------------------------------------------------------------

1 Островский сообщал по этому поводу: "Когда я принялся писать мою книгу, я думал написать ее в форме воспоминаний, записей целого ряда фактов. Но встреча с товарищем Костровым в бытность его редактором "Молодой гвардии", который предложил написать в форме повести или романа историю рабочих, подростков и юношей, их детство и труд и затем участие в борьбе своего класса, изменили мое намерение".



стр. 113


--------------------------------------------------------------------------------

сам был свидетелем? Разве сам он не типичный представитель своей среды, своего поколения?

Он держался фактов. Но буквальное следование им сковывало. На память приходили статьи Горького: "О начинающих писателях", "О том, как я учился писать", "Письма начинающим литераторам"... Искусство словесного творчества, говорил Горький, искусство создания характеров и "типов" требует воображения, догадки, "выдумки". Он замечал иронически: "Нельзя жарить курицу вместе с перьями. Нужно научиться выщипывать несущественное оперение факта, нужно уметь извлекать из факта "смысл". Правда не боится вымысла. И Островский убеждался в необходимости свободнее распоряжаться фактами, допускать "выдумку".

Мысленно он составил подробный план книги и разделил ее на две части. В первую войдут девять глав. Он начнет ее с дореволюционных годов детства и завершит окончанием гражданской войны. Вторая продолжит жизнь Корчагина до дней современных.

Перед ним встали сложные задачи - сюжет, композиция, конфликт, характеры действующих лиц, линия их поведения, индивидуальные особенности, стиль письма, поиски точного, экономного, выразительного, полноценного слова. Ведь только с его помощью передаются мысли, чувства, впечатления... Слово может быть тусклым и ярким, тупыми острым, холодным и горячим, свежим и черствым, мертвым и живым. Оно может обладать богатырской силой и может быть хилым, бессильным.

Как стать хозяином слова? Как стать мастером художественного образа, выражаемого словом? - таков круг творческих раздумий автора. Он искал и находил то, что ему нужно было.

Все это естественно, понятно, как естественно и понятно то, что Островскому было с кого писать Корчагина. Его герой, рожденный революционной бурей, писан с натуры. Островский назвал себя Корчагиным, чтобы легче было рассказать о времени и о себе.

Умаляет ли совпадение Островского с Корчагиным художественные достоинства "Как закалялась сталь"? Нисколько! Почему? Да потому, что художественные достоинства литературного произведения определяются совершенно иными признаками, нежели признаки биографичности. Разве пушкинское "Я помню чудное мгновенье", или "Детство" Льва Толстого, или горьковская трилогия, или "Про это" и другие стихи Маяковского теряют что-либо из-за их автобиографического характера? Все зависит от того, сколь велико общественное значение биографии и как она рассказана, какими средствами передана: в одном случае она малозначительна, в другом - исповедь поколения; в одном случае она представляет интерес лишь для "отдела кадров", в другом - для народа, человечества.

Действительность вносит серьезную поправку в представления и каноны, согласно которым реально существующий образ всегда находится в распыленном, раздробленном, так сказать, состоянии, и только писатель, интегрируя действительность, создает тип. Над

стр. 114


--------------------------------------------------------------------------------

"обобщением", кстати, писатель трудится не в одиночку. Советская жизнь растит и кристаллизует - по своему образу и подобию!- типическое в деяниях, мировоззрении и характере советского человека. Подобно тому, как в природе мы встречаем в чистом виде слитки драгоценных металлов, так и в нашем обществе мы обнаруживаем типичных, уже "обобщенных" представителей советского общества... Писателю приходится много трудиться над тем, чтобы достойно воссоздать то, что накопила жизнь, иначе литературный образ окажется ниже и беднее своего прототипа.

Недаром мы и говорим: типичный советский рабочий, или типичный колхозник, или типичный комсомолец, ученый, военный, имея в виду, что в этих людях с наибольшей полнотой и остротой выражены характерные черты людей данной общественной группы.

Островский писал Х. Чернокозову: "Ведь мы с тобой типичные представители молодой и старой гвардии большевиков". Для того чтобы показать Корчагина, ему не нужно было ни абстрагироваться и добавлять что-либо к своей собственной жизни, обогащать ее, - она была достаточно богатой. Не нужно было мудрить над тем, как стать похожим на своих сверстников, - он и так был неотделим от них!

Процесс творчества состоял в том, чтобы выявить типичное, передать его. Это, как мы знаем, нелегкая задача. Но, чтобы решить ее, Островский не обязан был сводить свою биографию к каким-то "элементам". Куда вернее будет сказать, что он отказался лишь от "элементов", переиначил "элементы", а в основном, в главном, в том, что характеризует его образ, Корчагин - это Островский. И книга Островского, будучи произведением автобиографическим, является вместе с тем героической летописью поколения, многогранной и многокрасочной панорамой эпохи. Одно не противоречит другому.

"Педагогическая поэма" А. Макаренко, будь она написана по-другому, могла бы стать не поэмой, а, как заметил ее автор, деловой книжкой "Методика коммунистического воспитания". Легко представить себе, что и Островский мог бы написать не роман, а мемуары. Но он избрал жанр художественной литературы. Какое значение имеет для определения качества художественности книги количество автобиографического материала? Никакого! Ее художественные достоинства и недостатки определяются степенью художественного мастерства. Не так ли?

Мы часто употребляем термины "типизация", "обобщение", и они звучат чем-то весьма отвлеченным, мертвым. А вот выдержка из Сергея Чекмарева, которая может обогатить наше представление о самом творческом процессе. Он писал брату:

"...если кто-нибудь, увидев мой дневник, спросит, насколько откровенен, мол, дневник, я скажу: настолько, насколько хватило у меня... литературного мастерства. Я изобразил свои чувства, и мысли, и думы, как мог, но... некоторые пропустил, потому что не нашел им коэффициента соизмерения, если можно так сказать".

Как все здесь просто, ясно и точно определено! Писать автобио-

стр. 115


--------------------------------------------------------------------------------

графическое художественное произведение - не значит писать обо всем, не соразмеряя частицы, не определяя их удельного веса, то есть не типизируя, не обобщая. Существенно важны и поиски того "коэффициента соизмерения", без которого немыслима литература. Этот "коэффициент" часто лимитирует писателя, в особенности молодого, начинающего. Не все в его творчестве объясняется замыслом. Многое - уровнем мастерства. Этого нельзя не учитывать.

Я отнюдь не покушаюсь на художественность и не умаляю роли писателя, его права на вымысел, домысел и прочее. Я решительно отвергаю возможную попытку представить дело так, будто этой статьей я ратую-де не за художественный образ действительности, а за ее фотографию, подменяю якобы реализм натурализмом, придерживаюсь, мол, примитивно-биографического подхода и т. д. и т. д.

Все это не имеет ничего общего с моими мыслями и намерениями. Ни в чем не умаляя значения художника, хочу лишь подчеркнуть, что не следует умалять и значения самой жизни, которую он воссоздает. В этой связи на память приходят слова Кола Брюньона, читавшего Плутарха: "Иной раз, остановившись посреди рассказа, я присочиняю конец; затем сличаю создание моей фантазии с тем, которое изваяно жизнью или искусством. Когда его ваяло искусство, я нередко разгадываю загадку: ведь я же старая лиса, знаю всякие хитрости и посмеиваюсь в бороду, что их пронюхал. Но когда ваяла жизнь, я подчас плошаю. Она лукавее нас, и ее выдумки почище наших".

С большим доверием следует относиться к тому, что ваяла сама жизнь, к ее "выдумкам". Зорче вглядываться в нее, внимательнее прислушиваться. Прототип не всегда частный случай. Тут нельзя пользоваться стандартными понятиями и мерами.

Литературная теория должна активнее осмысливать литературную практику, ее специфику, ее конкретную фактуру. Если абсолютно верно то, что литература должна быть крепко связана с жизнью, что без этого она мало чего стоит, то верно, разумеется, и то, что литературная критика должна осмысливать живые процессы литературной действительности, что она должна исходить не из абстрактных схем и догм, а из конкретных фактов, что она тоже должна быть крепко связана с жизнью.

Заслуживает внимания в этой связи статья Г. Ленобля "От прототипа к типу"1, в которой он полемизирует с В. Шкловским, полагающим, что прототип всегда представляет собой лишь частный случай, и солидаризируется с Е. Книпович, утверждающей, что "Чапаев" и "Как закалялась сталь" не стали хуже от того, что прототипы их главных героев известны. Автор статьи пишет: "Случаи, когда писатели входе творческой работы заведомо исходили из прототипов, отталкивались от реально существовавших людей, отнюдь не единичны, - наоборот, они весьма часты в практике крупнейших художников слова".


--------------------------------------------------------------------------------

1 Г. Ленобль, О М. Горьком - художнике слова, изд. "Советский писатель", М. 1957.



стр. 116


--------------------------------------------------------------------------------

В подтверждение он напоминает, что М. Лермонтов в черновиках "Фаталиста" даже назвал своего героя по имени прототипа - Вуич - и только в окончательном тексте дал ему фамилию Вулич; что И. Тургенев писал Базарова с конкретного молодого провинциального врача и что он, по собственному же признанию, "никогда не покушался "создавать образ", если не имел исходною точкою не идею, а живое лицо, к которому постепенно примешивались и прикладывались подходящие элементы".

Критик ссылается на слова Л. Толстого об истории пьесы "Власть тьмы", фабула которой почти целиком взята из подлинного уголовного дела, рассматривавшегося в тульском суде. Он подчеркивает, что особенно часто и охотно обращался в своем творчестве к прототипам М. Горький.

"Та категоричность, с какой иные теоретики пытаются зачеркнуть роль прототипов в творческой работе классиков, может оказаться вредной для молодых писателей, - справедливо замечает Г. Ленобль. - Не получится ли иной раз так: встретит молодой литератор интересного человека, захочет взять его героем своей книги, а потом вспомнит ученые рассуждения литературоведов и решит, что поступать таким образом истинному художнику не подобает, противопоказано. Дескать, это не творчество выйдет, а простое списывание..."

Он приводит известные уже факты некоторого анкетного несоответствия Островского Корчагину, в частности ссылается на мою книгу, изданную в 1950 году, и делает вывод, что это не отменяет их единства. "Именно это замечательное единство придает книге Островского ее своеобразный, неповторимый колорит".

Со всем этим можно, конечно, согласиться. Однако здесь же Г. Ленобль впал в противоречие и написал: "Как справедливо указывает Н. Венгров в своей книге "Николай Островский", даже внешне подросток Островский был иным, чем Павка". И вот аргумент, который показался критику убедительным: "Можно понять..., почему родные писателя резко возражают против вихрастого, растрепанного, босого паренька, с подчеркнутой небрежностью в одежде, которого выдают за Павку, считая его одновременно и мальчиком Островским. Невозможно представить, чтобы в семье Островских, у матери даже в сердцах вырвалось восклицание: "И что с тобой будет дальше, когда ты таким хулиганом растешь?.. Ну что нам с ним делать? И в кого он такой уродился?" Так восклицает мать Павки после его исключения из школы".

Чувства матери Островского можно, конечно, понять, но трудно понять литературоведа, который строит на этом свои доказательства.

Г. Ленобль ссылается и на другой аргумент, на который ссылается и Н. Венгров. Выглядит это так: "Корчагина Островский создавал как положительного героя, на которого могли бы равняться, с которого могли бы брать пример подрастающие поколения молодежи. И как показательно, что однажды, когда он был почему-то собой недо-

стр. 117


--------------------------------------------------------------------------------

волен, он, по воспоминаниям его друзей, произнес: "Нет, Корчагин так бы не поступил!"

Должен покаяться: воспоминания, на которые в данном случае опирается Г. Ленобль вслед за Н. Венгровым, принадлежат мне. В году 1936 Островский обещал написать статью в "Комсомольскую правду", где я тогда работал. Ему помешала болезнь. Когда мы встретились в очередной раз и заговорили об этой статье, он сказал: "Корчагин так бы не поступил. Он сдержал бы свое слово". Я воспринял эти его слова буквально и сделал (много лет назад) тот вывод, который товарищи повторяют сейчас, а именно: "Корчагин был и для Николая Островского образцом мужества".

Но вывод мой был неточен, неправилен. Я не почувствовал в словах Островского вопросительно-иронической интонации, скрытого смысла, на который позже обратил мое внимание товарищ, присутствовавший при нашем разговоре. Островский говорил не утвердительно, а с внутренней улыбкой по адресу тех, кто представлял себе Корчагина "идеальным героем", лишенным каких бы то ни было человеческих слабостей: "Корчагин, мол, так бы не поступил. Он обязательно сдержал бы данное слово". В том, что сказал Островский, был подтекст: "Вот вы полагаете, что Корчагину все нипочем, что болезнь не властна над ним, что в любых условиях он хозяин своему слову. Увы! И Корчагин может подвести. Он ведь живой человек"1.

Островский не уступал Корчагину в мужестве, и потому неверно думать, что Корчагин был для Островского образцом мужества. Нет, это не так! Говоря о Корчагине, он имел в виду себя.

Недостаток статьи "От прототипа к типу" состоит, на мой взгляд, в том, что ее автор, говоря о единстве Островского и Корчагина, признавая Островского прототипом Корчагина, тут же выражает свое несогласие с теми, кто усматривает в книге Островского его биографию и подчеркивает, что Островский, отвлекаясь от самого себя, создавал Корчагина как положительного героя и т. д. и т. п.

С одной стороны, Г. Ленобль приводит выдержку из передовой статьи "Правды", посвященной Второму Всесоюзному съезду писателей: "Из самой жизни черпают наши писатели образы людей, которые достойны стать примером и предметом подражания для миллионов, особенно для молодежи. Так возникает замечательный процесс создания типического образа, взятого художником из жизни и возвращающегося в жизнь в качестве могучей воздействующей силы". А с другой стороны, у него не хватает последовательности, чтобы признать, что именно таким возвышающим примером, взятым из жизни, явился сам Островский, и нет ничего предосудительного в том, что типическая биография Островского стала типической биографией


--------------------------------------------------------------------------------

1 Напрасно Н. Венгров, воюя против того, что Корчагин - псевдоним Островского, ссылается на некоторые ранние мои формулировки и усматривает нечто "удивительное" в том, что им противоречат все мои более поздние высказывания. В этом нет ничего удивительного. Куда более удивительно другое: как можно в 1956 году повторять былые заблуждения, настаивать на том, что опровергнуто жизнью?!



стр. 118


--------------------------------------------------------------------------------

Корчагина, что не следует придавать какого-то особого значения несоответствию отдельных анкетных данных и на этом основании отрывать Корчагина от Островского. В 1934 году Г. Ленобль был более близок к истине, нежели в 1957 году.

Несостоятельна и распространенная мысль о том, что, признав книгу Островского автобиографической, мы якобы тем самым отказываемся от необходимости создания полной научной биографии Островского. Нет, это не так!

Биография Корчагина не вмещает в себя всей биографии Островского, которая по фактам, поступкам, переживаниям богаче биографии Корчагина. Напомню: "Если хочешь знать - кое-что из того, что пришлось в жизни проделать Островскому, я не включил в образ Корчагина: сказали бы - переборщил, не поверили бы". Биограф Островского не должен этого бояться. Он обязан как можно полнее рассказать о жизни Островского, освободить ее от тех элементов анкетного несоответствия, которые встречаются в книге. Но он, конечно, вправе ссылаться на книгу, цитировать Корчагина, памятуя, что Островский многое поведал уже нам о себе.

Необходимость биографии диктуется и тем, что мы расстаемся с Корчагиным в тот день, когда он получил долгожданную телеграмму: "Повесть горячо одобрена. Приступаем к изданию. Приветствуем победой". Заветная мечта его исполнилась: он возвращался в строй действующей армии, возвращался к жизни. Островский же пережил счастье не только возвращающегося к жизни бойца, но уже возвратившегося. С Корчагиным мы расстаемся в начале 1931 года. Островский же прожил еще пять с лишним лет. И каких! Он думал о новой книге под многозначительным названием "Счастье Корчагина", для которой "Как закалялась сталь" была преддверием, порогом. И никто не снимает с биографа заботу воссоздать и этот важный период жизни писателя.

Совершенно очевидно, что автобиографическое художественнее произведение не исключает возможности и необходимости научной биографии героя. Но не нужно при этом руководствоваться стремлением во что бы то ни стало, вопреки фактам конкретной действительности, доказать, что герой художественной книги и научного исследования - люди разные.

стр. 119