За последние годы в различных издательствах вышло несколько работ, посвященных русской литературе начала XX века. Недавно их число пополнилось новой книгой - учебным пособием для вузов "Русская литература XX в.", написанным тремя авторами: Н. Бурлаковым, Г. Пелисовым и И. Ухановым. Какова научная ценность этой работы, что прибавляет она к уже имеющимся исследованиям по литературе данного периода?- вот вопросы, которые возникают при знакомстве с новой книгой.


--------------------------------------------------------------------------------

1 У Маяковского - "адки" (Полн. собр. соч., М. Гослитиздат, 1955, т. I, стр. 55).

2 У Маяковского - "а в неба свисшиеся губы" (Там же, стр. 43).

3 У Маяковского - "вмешайтесь" (Там же, стр. 317).

4 У Маяковского кавычек нет.

5 Н. Бурлаков, Г. Пелисов, И. Уханов, Русская литература XX в. Дооктябрьский период, Учпедгиз, М. 1957, 215 стр.



стр. 144


--------------------------------------------------------------------------------

* * *

Не менее четверти рецензируемой книги, и это вполне естественно, отведено анализу дооктябрьского творчества Горького, однако освещено это творчество крайне неравномерно. Если ранним рассказам писателя, его прозе и драматургии 900-х годов вплоть до романа "Мать" уделено достаточно места, то всем горьковским произведениям предреволюционного десятилетия 1907 - 1917 годов посвящено лишь восемь страниц из пятидесяти пяти. Читатель книги ничего, по существу, не узнает ни о "Сказках об Италии", лишь бегло упомянутых в одной "проходной" фразе, ни о сатирических "Русских сказках", ни о пьесах Горького 10-х годов - "Чудаки", "Фальшивая монета", "Зыковы", "Старик", которые даже не названы. Да и обо всех остальных произведениях этого периода, включая такие замечательные создания, как "Детство", "В людях", "По Руси", сказано в книге буквально по нескольку строк. Между тем, как показывает опыт, многие произведения именно этого периода менее других известны студентам, не говоря уже о том, что некоторые из них (например, пьесы "Чудаки" и "Фальшивая монета") в силу сравнительно малой изученности и сложности своего построения представляют серьезные трудности при анализе. В книге, рассчитанной на студентов вузов, не следовало обходить эти произведения, им надо было уделить внимание хотя бы за счет некоторого сокращения главы о раннем Горьком, сплошь повторяющей положения, хорошо известные каждому еще со школьных лет. Вообще глава о творчестве Горького в книге, предназначенной для высших учебных заведений, требовала от авторов значительно большей самостоятельности и глубины в постановке целого ряда вопросов.

Многое не удовлетворяет и в главах, посвященных писателям - современникам Горького. Первое, что бросается в глаза - идет ли речь о Бунине, Брюсове или Блоке, - это тенденция "выпрямить" творческий путь каждого из них, сделать его более гладким и ровным, чем он был в действительности. В тесной связи с этим стоит и стремление всячески "демократизировать" этих писателей, часто вопреки реальному содержанию их творчества. Так, о Бунине на стр. 129 мы читаем: "Не только по своим произведениям, но и по своим отношениям к "простым" людям Бунин был всегда демократичен. На стороне трудового народа он остался и в годы империалистической войны, но Октябрьскую революцию понял неправильно, он увидел в ней только стихию разрушения и переметнулся (?) в стан ее врагов". Не надо быть знатоком творчества Бунина, чтобы почувствовать, какой натяжкой в применении к этому писателю звучит слово "демократичен". Невольно вспоминаются слова Горького из письма к Пятницкому. (1901): "Хорошо пахнут "Антоновские яблоки" - да! - но - они пахнут отнюдь не демократично, - не правда ли?".

Стремление "демократизировать" во что бы то ни стало творчество писателя отчетливо выражено и в главе о Брюсове. Здесь известное горьковское письмо к поэту (февраль 1901 года) толкуется настолько произвольно и "расширительно", что получается явное расхождение с тем, что в действительности говорилось Горьким. "В творчестве Брюсова, - читаем мы в книге (стр. 182), - Горький отметил здоровое, уверенное начало, увидел, "что-то крепкое, твердое", глубокую мысль и веру, человека с широким диапазоном, поэта-общественника, литератора-гражданина". Между тем "поэтом-общественником, литератором-гражданином" Горький ни тогда, ни позже Брюсова не называл, и это вполне естественно, если вспомнить основную направленность брюсовского творчества до революции. Горький писал лишь о том, что поэт мог бы

стр. 145


--------------------------------------------------------------------------------

"хорошо заступиться за угнетенного человека", но этого, видимо, показалось недостаточно авторам книги, и они по-своему "дополнили" и "расширили" высказывание Горького.

Старательно обходят авторы книги острые углы при характеристике отношения Брюсова к империалистической войне: "Империалистическая война заставила поэта глубоко задуматься над судьбой родины и над исторической ролью народа. Мировая война 1914 года представлялась Брюсову "последней войной": "Из огненной купели преображенный выйдет мир!". В стихотворении "Последняя война" (1914) поэт приветствует крушение старого мира и появление нового, "мира свободы" (стр. 185 - 186). За всеми этими односторонними формулировками пропадает истинное отношение Брюсова к войне, которую он поначалу, как известно, восторженно приветствовал. Поэт, находившийся в те годы в плену буржуазной идеологии, выступает в изображении авторов учебника чуть ли не в роли сознательного революционера, предчувствующего скорое крушение самодержавного строя.

В суждениях авторов книги о Блоке также явно преувеличена политическая сознательность и целеустремленность поэта в его отношении к империалистической войне: "Начавшуюся в 1914 году империалистическую войну Блок воспринял отрицательно, осудил шовинистические лозунги буржуазии и выступил в защиту народа, страдавшего на войне и от войны.

В эти годы Блок совершенно расходится со многими символистами, порывает с ними связь и сближается с А. М. Горьким, сотрудничает в горьковском журнале "Летопись" - единственном в те годы легальном органе, выступавшем против войны" (стр. 194).

Общеизвестно, что Блок в годы империалистической войны не поддался шовинистическому угару, не принялся воспевать в стихах, как делали это многие его соратники по символистскому лагерю, ненавистную народу войну. Но все же нет оснований приписывать поэту осуждение "шовинистических лозунгов буржуазии". Равным образом нельзя еще говорить о его разрыве с символистами, ибо разрыв этот произошел в действительности после Октября, когда Блок заявил о своем приятии революции гениальной поэмой "Двенадцать".

Наряду с общей тенденцией "выпрямить" творческие пути Брюгова и Блока для авторов книги характерно стремление во что бы то ни стало зачислить обоих поэтов в реалисты. Еще в самом начале книги при общей характеристике основных явлений русской литературы XX века говорится: "С другой стороны, крупнейшие поэты символизма В. Брюсов и А. Блок постепенно перешли на позиции реализма" (стр. 7).

Нельзя отрицать наличие реалистических тенденций в зрелой поэзии Брюсова и Блока, однако утверждать, что накануне Октябрьской революции оба они "перешли на позиции реализма", - значит начисто игнорировать сложности и противоречия в творчестве этих двух крупнейших поэтов начала XX века.

Стремясь произвести Брюсова и Блока в реалисты, авторы книги вместе с тем склонны видеть воздействие декаданса там, где его в действительности не было и в помине. Говоря, например, о том, что Л. Андреев "так и не смог освободиться от декадентского влияния" (стр. 174), они приводят в качестве примера, иллюстрирующего это утверждение, пьесу "Дни нашей жизни", в которой при самом критическом отношении к Андрееву никакого влияния декадентства усмотреть нельзя. Еще более нелепым выглядит определение "Ямы" Куприна как "декадентской повести". Можно по-разному относиться к этой, в конце концов, не очень удавшейся писателю вещи, но называть ее

стр. 146


--------------------------------------------------------------------------------

декадентской - значит совершенно искажать то реальное содержание, которое мы вкладываем в понятия "декаданс", "декадентство", значит грешить против элементарной истины.

Все эти ошибки авторов книги при определении особенностей творчества того или иного писателя не случайны. Объясняются они стремлением упростить, подвести под определенную схему нередко сложные и противоречивые явления русской литературы начала XX века. Если Брюсов и Блок приняли Великую Октябрьскую социалистическую революцию, то, по мнению авторов книги, надо во что бы то ни стало зачислить их в реалисты, если Л. Андреев и Куприн оказались во враждебном революции лагере, то любое их произведение, написанное в предреволюционный период, следует объявить декадентским, пусть даже никаких элементов декадентства в нем не содержится.

Печатью крайнего схематизма отмечены характеристики основных направлений в русской литературе XX века. Особенно показательна в этом отношении глава "Писатели критического реализма", предшествующая главам о творчестве Вересаева, Куприна, Бунина и А. Толстого. Поражает прежде всего объем ее (три с половиной страницы) и, в значительной степени определяемое этим объемом, сверхконспективное изложение материала. Назвав около двадцати имен представителей критического реализма в русской литературе XX века и упомянув свыше тридцати их произведений, авторы книги этим, по существу, и ограничили свою задачу, указав лишь те "тематические рубрики", по которым распределяются названные ими произведения ("тема дворянства", "тема крестьянства" и т. д.). Разумеется, никакого конкретного представления ни об одном из упомянутых в этом перечне писателей (кроме тех, кому посвящаются в дальнейшем отдельные главы) читающий книгу не получит. Явная неудача постигнет и того любознательного читателя, который, заинтересовавшись каким-либо незнакомым ему ранее писателем, попытается добыть в библиотеке его произведения, упомянутые в книге. Прочтет, например, такой читатель, что "тема мещанского "счастья" нашла отражение в творчестве Шмелева ("Студенты приехали", "Цензор", "Царь природы")", но найти перечисленные произведения данного автора ему не удастся, сколько бы он их ни искал. Все дело в том, что произведений этих Шмелев никогда не писал, а принадлежат они другому писателю XX века - Е. Чирикову. Точно так же нигде не найдет читатель рассказа Д. Айзмана "Ледокол", ибо означенный беллетрист такого произведения не имеет, а рассказ, принадлежащий ему, носит другое, хотя и схожее по звучанию название - "Ледоход".

Но даже в тех случаях, когда любознательному читателю удастся раздобыть произведения, о которых он прочел в рецензируемой книге, он нередко будет поражен полным несоответствием между тем, что говорится о них в учебном пособии, и их подлинным содержанием. "В повести Скитальца "Огарки"... почти с документальной точностью воспроизведены ужасы жизни крестьянства", - читаем мы в книге трех авторов (стр. 102), но, обращаясь к названному произведению, не находим в нем ни крестьянства, ни ужасов его жизни. И такие случаи, к сожалению, не единичны.

Огромное количество фактических неточностей и сшибок содержится не только в кратких обзорных главах книги, но и в главах монографических.

Особенно много их в главе о Куприне. Излагают ли авторы историю появления в печати первого купринского рассказа, называют ли дату написания "Молоха", останавливаются ли на отдельных эпизодах этой повести, говорят ли о более поздних рассказах Куприна, сообщают ли в краткой библиографии время выхода в свет

стр. 147


--------------------------------------------------------------------------------

первого Полного собрания сочинений писателя, - одна неточность следует за другой.

"О жизни рабочих Куприн рассказывает устами главного инженера завода Боброва, не показывая их самих, что, несомненно, ведет к снижению типизации образов рабочих", - читаем мы на стр. 118 - 119. Можно ставить в упрек Куприну известную односторонность и неполноту в изображении рабочих в повести "Молох", но утверждать, что о них рассказывается лишь "устами главного инженера Боброва", что "писатель не показывает их самих", - значит, по существу, неверно характеризовать повесть.

О неточном, приблизительном представлении авторов книги о некоторых произведениях Куприна свидетельствует утверждение, что в рассказе "Гад" писатель разоблачает дельцов-хищников, наживающихся на темных махинациях во время империалистической войны. Между тем, как подчеркивает сам Куприн, действие рассказа "Гад" относится к 1893 году, и герой его, шарлатан-гадальщик, не имеет ровно никакого отношения к империалистическим хищникам.

Не касаясь подробно всех ошибок и неточностей, содержащихся в главе о Куприне, отметим, что и другие разделы книги не свободны от аналогичных недостатков. Так, авторы утверждают, что "Иуда Искариот" Л. Андреева не рассказ, а пьеса, что в повести Бунина "Братья" в качестве одного из главных действующих лиц выведен некий полковник, что в рассказе А. Толстого "Человек в пенсне" дан "истинный апофеоз любви", тогда как не "апофеоз любви", а осмеяние ничтожного человека, неспособного любить, лежит в основе этого произведения и т. д.

Не может не вызвать недоумения читателя утверждение, что "в цикле "Любимцы веков" Брюсов изображает сирийского царя Ассаргадона, Сидона, Кассандру, Тимура, Баязета и других" (стр. 181). Если еще можно уяснить, почему здесь назван Ассаргадон (хотя, к слову сказать, ассирийский и сирийский царь - это далеко не одно и тоже), то присутствие между Ассаргадоном и Кассандрой на равных с ними правах спешно превращенного в человека города Сидона поистине изумительно.

Все сказанное о недостатках рецензируемой книги не означает, что в ней нет абсолютно ничего хорошего. Некоторые разделы ее написаны вполне квалифицированно, с хорошим знанием материала. Таковы главы "А. С. Серафимович", "В. В. Вересаев", "Демьян Бедный", "Пролетарская литература" и особенно "Творчество В. В. Маяковского дооктябрьского периода". Однако не эти удачные главы определяют общий характер работы.

Задавшись намерением написать учебное пособие по русской литературе XX века, авторы книги взялись за нужное дело. Однако упрощенный, схематичный подход к решению некоторых сложных вопросов, крайне небрежное отношение к изучаемому материалу, обилие фактических ошибок помешали авторам успешно выполнить взятую на себя задачу.

стр. 148