Помяловский принадлежит к числу художников, которые отказывались идти проторенными путями в искусстве. Он был подлинным новатором и экспериментатором. Вместе с тем жанровые формы его произведений, при всей их своеобычности, весьма характерны для литературы 60-х годов, выражают типичные для этой эпохи тенденции в развитии жанров.

Движение жанровых форм в 60-е годы, перспективы их развития еще очень мало изучены. Между тем мы встречаемся здесь с такими новаторскими явлениями, как стихотворения и поэмы Некрасова, пьесы Островского, романы Тургенева, Л. Толстого, в сатирических жанрах - творчество Салтыкова-Щедрина и т. д. Обычно, когда хотят отметить сдвиги в жанровых формах в 60 - 70-е годы, вспоминают известную мысль Салтыкова-Щедрина, который писал в "Господах ташкентцах": "Мне кажется, что роман утратил свою прежнюю почву с тех пор, как семейственность и все, что принадлежит к ней, начинает изменять свой характер. Роман (по крайней мере в том виде, каким он являлся до сих пор) есть по преимуществу произведение семейственности"1. Салтыков-Щедрин при этом ссылался на авторитет Гоголя: "...я могу сослаться на величайшего из русских художников, Гоголя, который давно провидел, что роману предстоит выйти из рамок семейственности"2. Как свидетельствует Л. Пантелеев, Салтыков-Щедрин, вспоминая опыт Сервантеса, критиковал догматиков, считавших, что "без любовной завязки" романа "быть не может". "Собственно, - утверждал он, - это идет со времени Бальзака; ранее любовная завязка не составляла необходимого условия романа, например "Дон-Кихот"3.

Комментаторы этих важных высказываний, опираясь на художественную практику сатирика и других писателей-шестидесятников, верно подчеркивают тенденцию в литературе 60-х годов к созданию общественного, социального романа и повести, свободных от "семейных" и "любовно-психологических" сюжетных схем. Но при этом не следует забывать, что в эти годы и роман, прибегающий к схеме "семейного" и "любовно-психологического" сюжета, не приходит в упадок. Наоборот, эта форма показывает свою жизнеспособность. Она становится очень содержательной, охватывая сложные социальные проблемы. Такие художники, как Л. Толстой, Тургенев, Гончаров, совершенствуя и развивая дальше гениальные находки Пушкина, автора "Евгения Онегина" и "Капитанской дочки", открывают "семейному"


--------------------------------------------------------------------------------

1 Н. Щедрин (М. Е. Салтыков), Полн. собр. соч., т. X, Л. 1936, стр. 55.

2 Там же, стр. 56.

3 Л. Ф. Пантелеев, Из воспоминаний прошлого, "Academia", М. - Л 1934, стр. 524.



стр. 181


--------------------------------------------------------------------------------

" "любовно-психологическому" роману беспредельные горизонты. Использующая "традиционную сюжетную схему "семейного" романа эпопея "Война и мир" - великий "клад в литературу. Выдающимися произведениями являются и вышедшие "из рамок семейственности" сатирические романы-обозрения Салтыкова-Щедрина. Эти разные пути в развитии русского романа и повести 60 - 70-х годов были одинаково плодотворными, отражая общую устремленность критического реализма к созданию общественного, социального романа. Ибо социальными романами были как "Обломов" и "Отцы и дети", так и "Дневник провинциала" или "Господа ташкентцы".

Помяловский - один из художников, наиболее ярко выражавших особенности развития революционно-демократической, а также той демократической прозы 60-х годов, которая испытывала сильное влияние революционных демократов. На этом фоне и попытаемся показать своеобразие жанровых форм его произведений. Если говорить о характерных чертах революционно-демократической прозы, то следует иметь в виду ее просветительскую направленность и связанную с этим публицистичность, рационализм, проявлявшийся в композиции произведений, группировке характеров, наконец, в ряде выдающихся образцов прозы - сознательную, подчеркнутую установку на исследование социальных типов и общественных отношений. Все это находит непосредственное выражение и в жанровых формах.

Революционно-демократическая и демократическая проза 60-х годов в своем стремлении к изучению и исследованию многообразия действительности, освоению нового материала, показу нового героя опиралась на традиции 40 - 50-х годов, традиции Гоголя и "натуральной школы", на разработанные ею жанровые формы. Здесь прежде всего надо назвать "физиологический" очерк. Авторы русских "физиологии" не создали шедевров литературы. Наивное "наукообразие" физиологических очерков 40-х годов, прямолинейное перенесение в литературное творчество методов описательной зоологии, черты натурализма - все эти издержки роста русской реалистической прозы для революционно-демократической литературы 60-х годов были пройденным этапом. Но сознательно подчеркнутая установка на исследование явлений жизни, присущая "физиологическому" очерку 40-х годов, - это было завоеванием, которое революционно-демократическая литература признала и взяла на вооружение. После того как русской прозой 30 - 40-х годов была освоена повесть, этот, по выражению Белинского, "распавшийся на части, на тысячи частей роман, глава, вырванная из романа"1, распространение очерка означало новый шаг в углублении и обогащении метода критического реализма. Жанр очерка, занявший важное место в ряду других жанров, свидетельствовал о зрелости реалистической литературы. Переживший свой первоначальный расцвет в 40-е годы, очерк оказал заметное влияние на всю большую литературу 60-х годов.

Существо дела, конечно, не в элементах "физиологии", использованных выдающимися реалистами, а в природе самого жанра очерка, в том числе и "физиологического". Горький замечал, что "очерк стоит где-то между исследованием и рассказом"2. Эта характеристика особенно точно выражает природу реалистического очерка. Несомненно, все жанровые формы в реалистической литературе служат исследованию жизни. Но в очерке исследование, составляя его пафос, определяет и специфиче-


--------------------------------------------------------------------------------

1 В. Г. Белинский, Полн. собр. соч., т. I, изд. АН СССР, М. 1953, стр. 271.

2 М. Горький, Несобранные литературно-критические статьи, Гослитиздат, М. 1941, стр. 490.



стр. 182


--------------------------------------------------------------------------------

ские черты его художественной структуры. Исследовательская направленность в; "физиологиях" выражалась в наивном, как мы сказали, "наукообразном" виде, что в 60-е годы было уже преодолено, хотя стремление сочетать художественное и научное исследование осталось. Горький назвал исследованиями такие выросшие на очерковой традиции выдающиеся произведения разных эпох, как "Записки из Мертвого дома" Достоевского и "Сахалин" Чехова.

Появление реалистического художественного очерка с его тенденцией к исследованию, свободой от "романического" сюжета, безграничным простором для мысли автора-аналитика открывало новые дополнительные средства для художественного познания и отражения действительности. Его исследовательскую природу, заложенные в нем и не использованные еще во всем объеме предшествующей литературой художественные возможности прекрасно понимали и по-разному реализовали Салтыков-Щедрин, Помяловский, Глеб Успенский, а позже Горький.

Неукротимый дух познания, изучения общественной жизни в ее многоликих: проявлениях особенно рельефно сказался в русской литературе 40 - 60-х годов в расцвете жанра очерка. Вместе с тем подход к материалу действительности с позиции мыслителя-аналитика, исследователя, проявлявшийся в творчестве ряда писателей, придавал своеобразную окраску и другим жанрам. Уже в 40-е годы эти тенденции сказываются довольно отчетливо. Так, лермонтовская "рефлексия" была индивидуальным выражением этой устремленности к анализу, исследованию. Герцен своей повестью "Кто виноват?" открывает серию произведений, в которых исследовательский характер изображения подчеркнут в самом заглавии. Среди них следует прежде всего назвать поэму Некрасова "Кому на Руси жить хорошо" и роман "Что делать?" Чернышевского.

Просветительский роман "Что делать?" создавался в особых условиях, что и отразилось в своеобразии его жанра, композиции, сюжета, в сознательном использовании традиционных сюжетных схем для маскировки революционного содержания. Если, же говорить о наиболее распространенных жанрах революционно-демократической прозы, то таковыми будут очерки и циклы очерков и вырастающий в значительной степени на этой традиции сатирический роман-обозрение Салтыкова-Щедрина, повесть и цикл повестей (у Помяловского), также во многом близкие по своим структурным особенностям реалистическому художественному очерку.

Разумеется, не вся демократическая проза 60-х годов, вводя в литературу новый материал, нового героя, поднималась до полноценных реалистических художественных исследований. Очерк или повесть могли быть бытописательными, этнографическим" и т. д. Уже тогда, в 60 - 70-е годы, возникает очень точный термин "собиратели", правильно выражавший смысл творчества таких демократов-прозаиков, как Н. Успенский, Решетников и другие. Салтыков-Щедрин писал в статье "Напрасные опасения": "Главное для современных литературных деятелей заключается в подготовлении почвы, в собирании материала и в честной разработке его..." Нельзя не согласиться с Шелгуновым, заметившим, что "Решетников - первый собиратель сырого материала, исследование которого может привести к благотворным социальным результатам"1. Салтыков-Щедрин, подлинный художник-исследователь, и себя причислял к "собирателям", заявляя в тех же "Господах ташкентцах", что он как сатирик-рома-


--------------------------------------------------------------------------------

1 Н. Шелгунов, Народный реализм и литература, "Дело", 1871, N 5 стр. 7.



стр. 183


--------------------------------------------------------------------------------

нист выступает "не в качестве художника, а в качестве собирателя материалов" для того гениального писателя, который создаст "новый роман".

Помяловский тем и отличается, в частности, от таких писателей-демократов, как Н. Успенский, Решетников или Левитов, что для него исследование социальных типов и явлений - глубоко осознанная задача, пафос творчества. Когда А. Цейтлин, имея в виду "Очерки бурсы", пишет, что "у Помяловского сохранилось то особое ощущение "физиологического" жанра, которое уже утрачено было и Слепцовым, и Левитовым, и Мельниковым-Печерским, и Николаем Успенским, и Лесковым"1, то здесь мы должны видеть косвенное подтверждение исследовательской природы его произведений. В то же время Помяловский тем отличается от таких художников-реалистов, как Гончаров или Тургенев, подобно ему, исследующих жизнь, что исследовательская установка в его произведениях отливается в художественную форму, составляя ее специфику, определяя жанр и композицию.

Салтыков-Щедрин, Помяловский, Н. Успенский, Решетников, Левитов - писатели несоизмеримых дарований. И каждый из них в меру своих сил вносил свой вклад в обогащение и разработку жанровых форм.

Н. Успенский, как указывал Чернышевский, "пишет о народе правду без всяких прикрас"2. Традиционный рассказ или повесть с "приключениями", "занимательными завязками и развязками" его удовлетворить уже не могут. Хотя он и называет свои маленькие произведения рассказами, но, по существу, это очерки, что отмечено и Чернышевским, допускающим, правда, смешение в определении их жанра и называвшим их то рассказами, то очерками. Самый материал, принципы его освещения подсказали И. Успенскому и их форму. Конечно, это далеко не совершенная художественная форма, "...это все только маленькие отрывочки, как будто листки, вырванные из чего-нибудь, а из чего - и догадаться нельзя", - писал Чернышевский.

Клочковатость формы демократического очерка, усугубленная в произведениях второстепенных беллетристов еще и мелкотемьем, вызвала справедливую критику Салтыкова-Щедрина. Произведения Решетникова он заслуженно ставил выше рядового демократического очерка и повести. Несомненная заслуга Решетникова в том, что он поднялся над клочковатым очерком - сделал попытку создать большую повествовательную форму, содержание которой взято из жизни народных низов. "Решетников первый показал, - писал Салтыков-Щедрин в рецензии на роман "Где лучше?", - что русская простонародная жизнь дает достаточно материала для романа". Великий сатирик, разумеется, не закрывал глаза и на недостатки романа Решетникова, понимая, как далек он от идеала.

Как "собиратель", тяготеющий к натуралистическому воспроизведению, Решетников не смог выработать яркой художественной формы. Его произведения страдают рыхлостью, неопределенностью жанра, что было отмечено П. Ткачевым: "Произведения г. Решетникова - мы не знаем как их назвать: очерками, сценами, рассказами, этнографическим материалом, но только, конечно, не романами..."3. Вместе с тем бесспорно, что в основе их лежит прежде всего очерк.

Сопоставляя поиски Салтыкова-Щедрина, Н. Успенского, Решетникова и др.,


--------------------------------------------------------------------------------

1 А. Г. Цейтлин, Русский "физиологический" очерк, Докторская диссертация, М. 1946, ч, II, стр. 472-а. Рукопись.

2 Н. Г. Чернышевский, Полн. собр. соч., т. VII, М. 1950, стр. 856.

3 П. Ткачев, Разбитые иллюзии, "Дело", 1868, N 11 - 12, стр. 5.



стр. 184


--------------------------------------------------------------------------------

отмечая громадную разницу в степени таланта, величине вклада в сокровищницу русской литературы, различие проблематики, мы в то же время находим и те черты, которые их объединяют, являясь выражением общих для революционно-демократической и демократической прозы тенденций в развитии жанров. Новые идеи, новый материал не укладывались в схему старых сюжетов, привычных жанровых форм. Отсюда путь к поискам, новаторству, отказ от "занимательных завязок и развязок", освобождение "от тяжести и ответственности обыкновенного рассказа", "романических" сюжетов, устремленность к анализу, опора на очерк, использование всех возможностей этого свободного от традиционных "любовно-психологических" и "семейных" сюжетов жанра для создания новых разновидностей жанровых форм.

Творческие искания Помяловского лежат в этой же плоскости. Как мы увидим, он ближе всех стоит к Салтыкову-Щедрину (хотя и не создает произведений в сатирических жанрах) благодаря стремлению вырваться из сюжетных схем "семейного" и; "любовно-психологического" романа и повести, а также преднамеренно подчеркнутому исследовательскому пафосу своих произведений.

Из сознательной установки на исследование - задачи, лежащей в самой природе жанра реалистического очерка и определяющей его художественную форму, - вырастают все основные произведения Помяловского, в том числе его повести и неоконченный роман "Брат и сестра". С полным основанием можно говорить об очерковой стихии, оплодотворяющей его творчество.

Писатель-демократ отчетливо сознавал, что он идет новыми путями. Работая над повестью "Мещанское счастье", он признавался, что хочет описать в ней "жизнь обыкновенную, не романическую"1. "Само собою разумеется, - пишет он в другой повести "Молотов", - что обязательная любовь Дороговой не могла быть страстною, романическою". В "Брате и сестре" он обещает открыть читателю "правду голую, неподдельную".

Все это знаменательные, программные заявления, перекликающиеся с декларациями Салтыкова-Щедрина, создающего новый жанр романа: "Я не предполагаю писать роман, хотя похождения любого из ташкентцев могут представлять много запутанного, сложного и даже поразительного"2, - утверждает автор "Господ ташкентцев".

Арсенал композиционно-сюжетных средств в романтических повестях с убийствами, таинственными исчезновениями действующих лиц и т. п. вызывает у Помяловского лишь иронию. "Вот у Кукольника в повестях, - пишет он в "Молотове", - так там все какое-нибудь высокое лицо соединяет любящие сердца; но ныне таких штук не бывает... А то спасают иногда даму сердца во время пожара, нашествия иноплеменников или наводнения, - тогда она, как приз, принадлежит избавителю; и еще есть средства: крадут девиц, свертывают шею их соперникам или продают свою душу черту - это очень практический господин..."

Правда, уже великие русские писатели Пушкин и Гоголь, а также такой выдающийся предшественник и современник Помяловского, как Тургенев (его опыт автор-"Мещанского счастья" и "Молотова" тщательно изучает и творчески использует), отмазались от романических внешне эффектных сюжетных ходов. Но Тургенев создал,


--------------------------------------------------------------------------------

1 Н. А. Благовещенский, Николай Герасимович Помяловский (Биографический очерк), в кн. Н. Г. Помяловский, Полн. собр. соч. в 2-х томах, Academia, М. - Л. 1935, т. I, стр. XXXIII.

2 Н. Щедрин (М. Е. Салтыков), Полн. собр. соч., т. X, стр. 55.



стр. 185


--------------------------------------------------------------------------------

собственную "романтику", которую прекрасно чувствует Помяловский и от которой также отказывается, видя в ней принадлежность "высоких драм", "романические приемы", неприемлемые для него, художника, исследующего иной материал, изображающего иного героя, стремящегося к показу обыкновенной, не романической жизни. Язвительный Череванин ("Молотов") говорит Наде, явно имея в виду ситуации тургеневских романов "Дворянское гнездо" и "Накануне": "Ваше положение уже таково, что ничего грандиозного не должно случиться... В монастырь вы не пойдете, из окна не броситесь, к Молотову не убежите и не обвенчаетесь с ним тайно, - все это принадлежности высоких драм... У вас выйдет простенький роман, с веселенькими пейзажиками вместо трагических событий".

Борьба за новые сюжеты, поиски новых жанровых форм имеют, конечно, и социальную подоплеку. Сюжеты своих повестей разночинец-демократ противопоставляет сюжетам писателей-дворян. "Согласитесь, - говорит героиня "Молотова" Надя, - что там, в книгах, люди живут не по-нашему, там не те обычаи, не те убеждения; большею частию живут без труда, без заботы о насущном хлебе. Там все помещики - и герой - помещик и поэт - помещик. У них не те стремления, не те приличия, обстановка совсем не та. Страдают и веселятся, верят и не верят, не по-нашему. У нас нет дуэлей, девицы не бывают на балах или на собраниях, мужчины не хотят преобразовать мир и от неудач в этом деле не страдают. У нас и любви нет". И далее: "Барина описывают с заметной к нему любовью, хотя бы он был и дрянной человек; и воспитание и обстоятельства разные, все поставлено на вид; притом барин всегда на первом плане, а чиновники, попадьи, учителя, купцы всегда выходят негодными людьми, безобразными личностями, играют унизительную роль, и, смешно, часто так рассказано дело, что они и виноваты в том, что барин худ и страдает".

Обе повести Помяловского - "Мещанское счастье" и "Молотов" - являются образцами творческого усвоения тех возможностей, которые открывает перед литературой реалистический очерк в сочетании с таким же творческим использованием завоеваний русского реалистического романа Гоголя, Тургенева. В результате мы получаем разновидность жанра повести, которую - имея в виду ее пафос и художественную структуру - иначе нельзя назвать, как просветительская общественная повесть-исследование.

Помяловского часто упрекали в пренебрежении художественной формой, равнодушии к ней1. Подобные суждения - результат непонимания специфики художественной формы Помяловского, новаторства художника, борющегося за новые сюжеты, стремящегося сделать достоянием повествовательной художественной формы все то ценное, что заложено в реалистическом очерке, создающего оригинальный жанр - повесть-исследование. Когда же мы уясним те задачи, которые ставит перед собой Помяловский, поймем специфику его жанра, мы уже не будем квалифицировать некоторые особенности его произведений как эстетические промахи, что не раз делалось критиками. Так мы найдем объяснение замедленности действия, "отсутствию динамики" в его повестях.

Демонстрировать исследование типа, общественного закона, социального явления, раскрывать перед читателем самый ход исследовательского процесса, имея перед собой просветительскую цель2, - при таком задании художник неизбежно должен


--------------------------------------------------------------------------------

1 См., например, Вл. Кранихфельд, Памяти Н. Г. Помяловского, "Современный мир", 1913, N 10, стр. 250.

2 Характерные особенности приемов" типизации у Помяловского.



стр. 186


--------------------------------------------------------------------------------

пожертвовать динамичностью, примириться с замедленностью действия, увеличить описательный элемент в ущерб изобразительному. Не случайно у Тургенева, например, элемент описания сведен до минимума, у Помяловского же он играет большую роль.

Далее, зная о стремлении автора выйти из рамок любовно-психологического сюжета, сознательно использовать в повести композиционные приемы очерка, мы будем с большей осмотрительностью предъявлять ему упреки в "структурной неслаженности" и "композиционной рыхлости"1.

Но обратимся непосредственно к анализу произведений.

В центре внимания Помяловского - "новый человек", разночинец. Разночинная среда рождала в 50 - 60-е годы бесстрашных героев - революционеров. Наряду с этим судьба многих представителей разночинного сословия была поистине драматичной. Помяловский показывает драму разночинцев, в условиях социального гнета не сумевших выйти на дорогу активной общественной борьбы, замыкавшихся в узком личном мирке или предававшихся безудержному скептицизму, сатирически разоблачая тех, кто становился в ряды охранителей существующего строя.

Проблема общественного призвания и жизненной судьбы разночинца, "нового" человека", вышедшего в 60-е годы на передовую линию общественно-политическою борьбы, требовала для своего воплощения эпического размаха. Но автор отказывается! от создания многопланового произведения со сложным переплетением человеческих: характеров и их судеб. Его выбор - показать жизнь Егора Молотова в ее вершинных, моментах, в цикле повестей, ограничив себя в каждой из них определенным этапом в, становлении характера главного героя.

Едва ли нужно доказывать, что идея цикла повестей возникла сразу. "Мещанское счастье" при своей первой публикации ("Современник", 1861, N 2) имело подзаголовок: "Повесть первая". Череванин, один из основных персонажей следующей) повести - "Молотов", в "Мещанском счастье" не участвует. Однако автор обещает: "Мы с ним встретимся еще". Складывался в то время, по-видимому, в общих чертах: и его характер (человек "с философским направлением", - пишет автор о Череванине). Наконец, сама форма его первой повести, схватывающая отрезок живой, развивающейся жизни, где все в перспективе, нет итогов, что подчеркнуто и выбором) заглавия, в ней не раскрытом, и в ее выразительной концовке, интригующей читателя и заставляющей его ждать продолжения.

Помяловский не изобразил второго этапа в жизни Молотова. Как жил он после отъезда из Обросимовки, как боролся с обстоятельствами и капитулировал, мы знаем лишь из его исповеди в "Молотове". Вторая повесть знакомит нас с Егором Ивановичем, уже пришедшим к "честной чичиковщине". Как остроумно заметил критик того-времени, "Мещанское счастье" и "Молотов" являются первой и третьей частями одного большого романа2. Но в этом романе могла быть и четвертая часть. О намерении продолжать "Молотова" свидетельствовал современник Помяловского3. Гипотеза о возможном продолжении цикла могла бы быть подкреплена и тем, как ставятся


--------------------------------------------------------------------------------

1 См. С. Шувалов, Творчество Помяловского, "Русский язык в советской! школе", 1931, N 5, стр. 67.

2 См. "Русский инвалид", 8 апреля 1862 года, N 79, "Нечто о русском пролетарии".

2 См. комментарий И. Ямпольского к повести "Молотов", в кн. Н.. Г. Помяловский, Полн. собр. соч. в 2-х томах, т. I, стр. 300.



стр. 187


--------------------------------------------------------------------------------

некоторые проблемы в "Молотове" и как развиты здесь характеры, в частности образы Нади и Молотова.

Когда в 1860 году, работая над повестью "Мещанское счастье", автор сообщал Благовещенскому о своей полемической установке - описать не романическую, а обыкновенную жизнь, он в то же время указал и на основную проблему, поставленную в ней, - "разъяснить отношения плебея к барству"1. Действительно, в "Мещанском счастье" с позиций демократа-просветителя раскрывается пробуждение самосознания разночинца, выявляется классовый антагонизм отношений между ним и барином-помещиком. Однако обращает на себя внимание примечательная особенность композиции повести. В ней конфликт, а в соответствии с этим и сюжет раздваиваются. Возникают два конфликта. Один - социальный, главный, движущий ее действие и раскрываемый без "романических" ухищрений. Другой - поднимающий тему "кисейной" девушки, имеет второстепенное значение. В отображении второго конфликта автор использует схему любовно-психологического, "романического" сюжета, идя по стопам Тургенева. Писарев, как известно, настолько увлекся этим сюжетным ответвлением, что написал специальную статью о романе "кисейной" девушки, не раскрыв основного сюжета "Мещанского счастья". Между тем нельзя понять новаторства Помяловского без анализа особенностей в построении главного сюжета.

"На балконе Егор Иваныч Молотов и Елена Ильинична Илличова - молодой человек и молоденькая, хорошенькая девушка; значит, повесть начинается", - пишет автор. Но эти слова воспринимаются как ирония по адресу писателей, прибегающих к традиционным любовно-психологическим сюжетным схемам. Повесть началась раньше, завязка основного сюжета не здесь. Она в том, что"Молотов приехал в Обросимовку, вступил в отношения с помещиком Обросимовым и таким образом оказался в сфере действия "экономического национального закона", который и исследуется автором. Это очень ярко подчеркнуто вступлением в повесть, сразу вводящим в основной конфликт: "Егор Иваныч Молотов думал о том, что хорошо жить помещику Аркадию Иванычу на белом свете, жить в той деревне, где он, помещик, родился, при той реке, в том доме, под теми же липами, где протекло его детство. При этом у молодого человека невольно шевельнулся вопрос: "А где же те липы, под которыми прошло мое детство? Нет тех лип, да и не было никогда". В этих словах лейтмотив повести. К образу лип Помяловский не раз обращается по ходу сюжета.

Если в "Рудине" или "Дворянском гнезде" отношения между Натальей и Рудиным, Лизой и Лаврецким, их знакомство и любовь цементируют сюжет, а разрыв между ними ведет к развязке, то любовная интрига в "Мещанском счастье" лежит фактически вне главного сюжета, не определяет его решающих поворотов. Молотов мог и не познакомиться с Леночкой, между ними могло и не быть любви, и тем не менее возникновение социального конфликта повести неизбежно.

Общественный закон начинает действовать автоматически, как только Молотов начинает работать у Обросимова. У помещика Обросимова - молодая красивая дочь-вдова. Как легко здесь прочертить традиционный треугольник! Вспомним хотя бы сходную ситуацию в пьесе Тургенева "Месяц в деревне" или сюжетные ситуации в "Отцах и детях". Верный своей установке, Помяловский старательно обходит все


--------------------------------------------------------------------------------

1 Н. А. Благовещенский, Николай Герасимович Помяловский (Биографический очерк), в кн. Н. Г. Помяловский. Полн. собр. соч. в 2-х томах, т. I, стр. XXXIII.



стр. 188


--------------------------------------------------------------------------------

"романические" соблазны. Сюжетная кульминация в "Мещанском счастье" - не любовное свидание или объяснение влюбленных, а подслушанный Молотовым разговор между помещиком и его женой, открывший ему, что "он явился на свет неполным человеком, с лишением некоторых прав". Разговор, показавший, что "Обросимовы оттолкнули его под влиянием общественного закона", является наивысшей точкой повести, вызывает перелом в жизни Молотова, пробуждает, наконец, мысли о призвании, ставит роковой вопрос - что же делать. К развязке ведет письмо Негодящева, с циничной откровенностью предлагающее самый легкий путь - государственной службы, путь "в чиновники". И когда все грозы отгремели, когда созрело окончательное решение (уезжать и только уезжать!), когда в душе Молотова уже "наступил покой", тогда только Егор Иванович вспомнил: "Еще Леночка на моих руках". Заключительное объяснение - разрыв с Леночкой - прозвучало как лирически-скорбный аккорд в социальной драме, которая разыграна была без "романических" эффектных столкновений, без любовной интриги. Так, в раскрытии социального конфликта Помяловский отказался от схемы "романического", любовно-психологического сюжета. Другая особенность композиции повести вытекает из того, что автор сознательно демонстрирует исследование общественных взаимоотношений главных персонажей, а следовательно, и их характеров, что находит прямое выражение в художественной форме. Вскрыть отношения плебея к барству - это значит выяснить, какой социальный закон лежит в основании отношений Молотова и Обросимова. С уяснения, зачем и на каких условиях живет Молотов в Обросимовке, и начинает автор: "Положение человека, живущего в чужой семье в качестве ли учителя, секретаря, компаньона, приживальщика, в большей части случаев стеснительное, зависимое от нанимателя и кормильца. "Я тружусь, следовательно, независим, сам себя знаю и ни пред кем не хочу гнуть спины" - такая истина редко имеет смысл в наших обществах. Протекцию, деньги, поклоны, пронырство, наушничество и тому подобные качества надобно иметь для того, чтобы добиться права на труд; а у нас хозяин почти всегда ломается над наемщиком, купец над приказчиком, начальник над подчиненным, священник над дьячком; во всех сферах русского труда, который вам лично деньги приносит, подчиненный является нищим, получающим содержание от благодетеля-хозяина. Из этих экономических чисто русских, кровных начал наших вытекает принцип национальной независимости. "Ничего не делаю - значит, я свободен; нанимаю - значит, я независим". Это рассуждение (каких немало в повести) погружает нас в атмосферу очерка и заставляет вспомнить очерки Салтыкова-Щедрина и Гл. Успенского. Но оно - лишь отправной пункт. Предстоит еще исследовать, "существовал ли экономический национальный закон в отношениях Обросимова к Молотову", или "здесь... действовал какой-то другой закон". Начинается исследование в условиях, когда "экономический закон действовал слабо, незаметно".

Перед Нами художник-реалист. Типический конфликт эпохи изображается им через раскрытие конкретных человеческих судеб, индивидуальных характеров. Причина скрытого действия закона социального неравенства, с одной стороны, в особых чертах характера Молотова, с другой - в образованной, гуманной внешности барина Обросимова, сквозь которую сразу трудно увидеть зубра-крепостника.

Естественно, что демократа-просветителя больше всего волнует судьба разночинца Молотова. Исследованию черт его характера, а также тех обстоятельств, которые определяют его драматическую судьбу, и подчинена композиция повести, отбор фактов сюжета. Художественно и вместе с тем с максимальной точностью и чуть ли

стр. 189


--------------------------------------------------------------------------------

не научностью раскрывает Помяловский диалектический процесс складывания характера и типа Молотова под влиянием окружающей социальной среды и общественных отношений. Автор, скрывающийся под личиной старика, приглашает читателя следить за этим исследовательским процессом, оставляя в ходе исследования некоторые вопросы открытыми, советуясь, как бы проверяя свои мысли и наблюдения, правдивость образов, не исключая и иных возможных решений. Причем обращает на себя внимание подчеркнутое стремление автора-исследователя сопоставить все возможные факты, высказать все pro и contra, еще и еще раз вернуться к исследуемому объекту. Словом, это подлинное демонстрирование исследования характера и социального типа.

Егор Молотов, как это выясняется в процессе анализа, не является сильной, выдающейся личностью. Он рядовой человек. Без счастливых обстоятельств отрочества и юности, отстранивших от него трудную борьбу за кусок хлеба, давших ему возможность умственного развития, невозможна была бы и вся та драма, которая исследуется в повестях "Мещанское счастье" и "Молотов". На это обратил внимание еще Писарев1, Другое дело Базаров. Этот человек, по замечанию того же Писарева, "сильный по уму и по характеру", из школы "труда и лишений" вышел "сильным и суровым"2. Но если, с одной стороны, благоприятные обстоятельства отрочества и юности открыли путь к умственному развитию, то, с другой - они же породили неоправданный оптимизм, скрывали до определенной поры действие общественных закономерностей, и в первую очередь "экономического национального закона".

Счастливым, здоровым, не задумывающимся о будущем Молотов приехал в усадьбу Обросимовых. Егор Иванович попадает к образованным либералам. Иллюзия счастья, свободы, равенства продолжается. В этих "счастливых" условиях автор располагает удобной позицией для изучения Молотова, выявления присущих ему характерных черт: и тех, какие ему свойственны от природы и получили развитие, и тех, какие он приобрел в результате воздействия общественной среды.

Автор-исследователь пристально вглядывается в своего героя, исследуя мотивы его поведения. Его смущает оптимизм Егора Молотова. Вот он высказывает свое сомнение: "Однако оправдывался ли его оптимизм? ведь он жил в чужих людях". Можно ли, живя в людях, нанимаясь, избежать действия "экономического национального закона", то есть потери независимости? Читателя приглашают в лабораторию-автора: "Существовал ли экономический национальный закон в отношениях Обросимова к Молотову? Если да, то как же Егор Иваныч мог сохранить светлый, невозмущаемый взгляд на себя?" Автор еще не может ответить прямо. Ответ будет дан самим ходом развития сюжета, как конечный результат исследования, причем резкий и безапелляционный. Пока же можно только догадываться, предполагать: "В том-то и сила, что скорее не существовал, хотя и нельзя сказать того вполне категорически, потому что когда же наниматель, хоть отчасти, не считает себя кормильцем? Но уже и то хорошо, что экономический закон действовал слабо, незаметно".

Подметив жадную наблюдательность героя, черту, которая "резко выдавалась" в его характере, автор как бы останавливается перед его фигурой, изучая и сопоставляя с теми типами, которых ему приходилось встречать в жизни. "У нас есть тип особого рода людей, живых, подвижных, вечно занятых, тип человека хлопотливого,


--------------------------------------------------------------------------------

1 Д. И. Писарев, Соч. в 4-х томах, т. 3, М. 1956, стр. 194 - 195.

2 Там же, т. 2, стр. 8 - 9.



стр. 190


--------------------------------------------------------------------------------

который все замечает, которому все надобно знать". Читателю задается вопрос: "Случалось ли вам встречать людей, у которых что вы ни спросите, они на все ответят вам... У людей такого рода много знакомых, в жизни их множество случаев, потому что они всюду нос суют... Такие люди вообще пользуются у нас уважением, хотя не скроем, что из них большею частию выходят пройдохи, народ ловкий, умеющий отовсюду извлечь высший процент". А что же Молотов? "В нем все-таки были задатки типа, рекомендованного нами читателю. Очевидно, пройдохой его назвать нельзя, но, с другой стороны, трудно определить смысл его деятельности, самой разнообразной и неутомимой".

Автора не смущают эти "с одной стороны" и "с другой стороны", сопоставления за и против, вопросы, оставляемые без исчерпывающих ответов. Ведь мы являемся свидетелями процесса изучения развивающейся личности: "Он еще не сформировался, не получил полный законченный образ", предупреждает автор, двигаясь вглубь и как бы предвидя возможные вопросы.

Но все же мы видим, что исследуемому характеру свойственны задатки ловкача. Позже он будет гордиться тем, что в горниле жизни "приобрел ловкость, такт и изворотливость" ("Молотов"). В зародыше они обнаруживались уже в университете. Автор обращал внимание читателя на то, что его герой "всегда осторожен, аккуратен, осмотрителен и всегда у него есть деньги".

Вместе с автором-исследователем, дверь лаборатории которого широко раскрыта, читатель интересуется новой чертой в характере Молотова. Егор Молотов кажется многоталантливой натурой. Вот он собирается нарисовать пейзаж. "Значит, он хорошо рисует, - спросит читатель, - когда решается снимать вид с натуры?" Он не художник, однако набросать вид может, рисует только для себя; искусство приобретено им для домашнего обиходу".

Ум его невелик, таланты не глубоки, а вся его "неугомонная" деятельность - это деятельность без определенной цели, "без принципа", как выражается автор. В результате предварительного исследования черт характера Молотова автор привел нас к важному выводу: путь ученого или художника (в широком значении этого слова) для Молотова закрыт. Герой "Мещанского счастья" - человек без претензии "на ученую или художественную карьеру". Так перед Молотовым закрываются дороги, идя по которым возможно спасение от "честной чичиковщины", "мещанского счастья". Читатель склонен согласиться с автором, - Молотову придется действовать скорее всего в "чисто практической сфере". Но и над этим он пока не задумывается, живя "в качестве зрителя", как скажет автор в "Молотове", возвращаясь к этому периоду. Молотов как лицо общественное действительно "зритель". И это в значительной степени результат его воспитания и образования. Старый профессор оставил ему завет, с которым далеко не уйдешь: "Честно живи, Егорушка... богу молись... старших почитай..." Немного дал ему и университет с его системой обучения, оторванной от реальной жизни, и особенно исторический факультет, на котором учился Молотов. Мысли Молотова "вертелись", как выражается автор, вокруг "общемировых идей" и "замогильных вопросов". Он смотрел "идеалистом". Он не знал, "что из него выйдет", "мало знал жизнь", был человеком "без ясного сознания цели в жизни".

А жизнь стучалась у порога. Молотов получает записку с объяснением в любви и назначением свидания. И в изображении любовной интриги между Егором Молотовым и Леночкой Илличовой Помяловского прежде всего интересует исследование Молотова: как он проявит себя здесь, какие новые свойства обнаружит. Леночка для

стр. 191


--------------------------------------------------------------------------------

него - это тоже "внешнее обстоятельство", столкновение с которым отражается существенным образом на характере героя. В повести "Молотов" есть добровольное авторское признание в этом.

В процессе исследования интимных чувств Леночки Илличовой и Егора Молотова выявляется существенно новое в характере последнего, его неумение самостоятельно решать жизненные вопросы, его склонность к капитуляции, к подчинению обстоятельствам. На записку надо ответить: "Как тут быть? Андрей [Негодящев] все бы это разъяснил, он знает. Нужно идти [на свидание] или нет?.." Ему нужен был авторитет, учитель, книга, которая пояснила бы непонятный случай". И далее, уточняя смысл отношений Молотова и Леночки: "Впрочем, они еще не определились, хотя и можно заметить, что Молотов был более страдательным лицом. Что это значит? Бесхарактерность его? Он всему как-то странно подчиняется! Вот и Леночка - во всем указывала дорогу. Она первая написала письмо, первая руку пожала, первая пустилась в откровенности и едва не слезы, да и во всем она как-то умела указать череду..."

Таким образом, перед кульминационным моментом повести, и вместе с тем переломным моментом в жизни Молотова, в результате исследования мы узнаем, что оптимизм его не оправдан, что он живет "без ясного сознания цели в жизни", не обладает ни сильной волей, ни большим умом и талантом, хотя честен, образован и развит, что в его характере обнаруживаются тенденции к подчинению обстоятельствам, задатки ловкача. Это все задатки мещанина, которые при благоприятных условиях могут пышно расцвести.

Но в то же время в Молотове есть и такое, что автор анализирует с нескрываемым любованием. Это физическое здоровье, брызжущая через край энергия, преизбыток сил, ищущих применения. "Знаете ли вы то счастье, то довольство собою и всем миром, - спрашивает автор, - которое вытекает из чисто физических причин? Непременно знаете, если вы здоровый человек. Молотов наслаждался этим "физическим счастьем". "Хлопотливый" человек, которому "все надобно знать" - "клад" для Обросимова. Молотова "все занимает", и трудно перечислить те навыки и ремесла, которые он освоил, живя у помещика. "Его постоянно можно видеть наблюдающим на поле, на фабрике, в городе, столярной, в мужицкой избе, на реке, в лесу; он умеет резать, точить, пилить, несколько рисует; технические занятия он всегда любил, хотя до всего приходилось ему доходить самому, потому что его не учили никакому мастерству. Загляните в его комнату: чего-чего тут нет модели, картины, книги, экземпляры из гербариума, инструменты разного рода, цветы, скрипка, ноты, даже ружье, которым он не умеет владеть, но положил непременно выучиться... Это натура упругая и терпеливая".

Где же найдут выход эти силы, эта энергия, пребывающие пока "без приложения"? В чем призвание людей, подобных Молотову? Вот вопрос, который больше всего волнует автора, который он пристально исследует.

Таким мы узнаем Молотова к моменту сюжетной кульминации. Реакцию Егора Молотова на подслушанный разговор Обросимовых можно охарактеризовать как тихий бунт. Резкость выражений в адрес бар Обросимовых, бурное проявление классового самосознания у такой личности, как Молотов, личности с сильными задатками мещанина, только и возможно в данной ситуации: внезапное, ошеломляющее прозрение. И при всем этом это был только тихий бунт, с обличениями, которые никто не услышал, с взыванием к богу, бессильными жалобами на обиду. Молотов понял, что в осно-

стр. 192


--------------------------------------------------------------------------------

ве взаимоотношений между ним и Обросимовым лежит закон социального неравенства. С одной стороны - плебей, продающийся внаймы, С другой - барин, покупающий труд плебея. Он видит, что так больше жить нельзя, надо найти свое призвание, свою дорогу, свое счастье. И с этого переломного момента как в железные клещи он попадает в "типические обстоятельства", которые, если использовать слова Энгельса, заставляют его действовать1 без выбора. Как приговор звучит негодящевское: "Ты можешь быть чиновником - это неизбежно". Для Молотова спасения от "честной чичиковщины" и "мещанского счастья" нет. Для него невозможен путь служения науке, каким мог пойти, например, Базаров ("Отцы и дети") или пошел Кирсанов ("Что делать?"). Из него не может выйти деятель в сфере искусства, служащего народу, каким был Некрасов. Он не может стать общественным деятелем, революционером, как Чернышевский или его герои Рахметов, Лопухов. Вместе с тем он обладав? достаточной честностью и умом, чтобы понять смысл "трансцендентального чиновничества" и отвергнуть путь Негодящева. Драма разночинца в тех социальных условиях (раскрываемая в характере Молотова) и состояла в трактовке Помяловского в том, что если он не обладает выдающимся умом или талантом, а является рядовым человеком, образованным, умным и даже честным, полным здоровья и сил, он с неизбежностью (под давлением общественных закономерностей) идет в чиновники, приходит к "честной чичиковщине", становясь на путь приобретения собственности. Действительно, в силу отсутствия революционной партии, слабой революционной активности крестьянства в 50 - 60-х годах лишь некоторая часть разночинцев могла подняться до идеи революционной борьбы. Зато многие ее представители пополняли ряды чиновников, омещанивались. И Череванина спас от "честной чичиковщины" его талант. Он понимает, что не будь у него художественного дара, он тоже пошел бы в чиновники. Он в ужасе задумывается: "Что, если я простой маляр? - думал он. - Что, если придется бросить кисть, вместо ее взять в руки перо чиновника, а мастерскую променять на канцелярию?" Таков подлинный драматизм положения того сословия, которому так симпатизирует автор. "Нам говорили, - пишет он, - что отечество нуждается в образованных людях, но посмотрите, что случилось: весь цвет юношества, все, что только есть свежего, прогрессивного, образованного, - все это поглощено присутственными местами, и когда эта бездна наполнится? Редкий человек выбирает карьеру по призванию; редкий образованный человек не убежден, что он родился чиновником... выходят ли люди из деревни, бурсы, залавка или верстака, - куда они идут? Все в чиновники" ("Молотов"). Устами Молотова он протестует против омертвения неиспользованных, потраченных впустую, сгубленных бюрократическим аппаратом сил разночинцев. "Чиновничество - какой-то огромный резервуар, поглощающий силы народные". Во всем этом Помяловский видит результат неотвратимого действия общественных отношений. "Обстоятельства насильно делают чиновником" ("Молотов"), приводят к "честной чичиковщине" и мещанскому счастью.

Важно подчеркнуть, что к этому выводу Помяловский пришел в результате своего исследования уже в повести "Мещанское счастье". Со свойственным ему горьким юмором он заявляет: "Так где же счастье? - спросит читатель. - В заглавии счастье обещано? Оно, читатели, впереди. Счастье всегда впереди - это закон природы". Таким образом, уже в этой повести характер и социальный тип Молотова выявляются, заглавие не звучит как парадокс, оно закономерно. Конечно, еще возможна борьба.

__ 1 См. К. Маркс и Ф. Энгельс, Сочинения, т. XXVIII, 1940, стр. 27.

стр. 193


--------------------------------------------------------------------------------

Ведь Молотов учился в университете, ему "прекрасными людьми" представлялись университетские товарищи, "бодрые, смелые, честные, за общее благо готовые на все жертвы", он еще не раз задумается над смыслом жизни, у него много сил и здоровья. Но удел мещанского счастья и "честной чичиковщины" ему уже уготован.

Можно высказать предположение: именно благодаря тому, что уже в "Мещанском счастье" характер Молотова, а также его драматическая судьба проясняются, автор утрачивает интерес к дальнейшему исследованию его жизненного пути и, как просветитель, спешит раскрыть сущность "мещанского счастья", "честной чичиковщины", - того ненавистного ему социального явления, к которому пришел Егор Молотов, что он и делает во второй повести.

Характеры в "Мещанском счастье" группируются очень просто. Автору ясно, что как только вступают во взаимоотношения "хозяин" и "наемщик" (то есть нанимающийся), автоматически включается действие закона классового неравенства. Как будет выражаться действие этого закона, какие конкретные формы примет неизбежный конфликт, зависит от индивидуальных черт "хозяина" и "наемщика". Столкнув Егора Молотова с образованными, либеральными Обросимовыми, автор тем самым подчеркивает, что даже в самых идеальных условиях, когда действие "экономического национального закона" на поверхности не улавливается, он действует и в конечном счете приводит к столкновению. Образ Леночки Илличовой при всем его самостоятельном значении способствует выявлению типических черт характеров основных персонажей. Так, записка Леночки и rendez-vous (тургеневский прием) обнаруживают нерешительность, тенденцию к подчинению обстоятельствам у Молотова. С другой стороны, недалекая и малообразованная, но искренняя в своих чувствах и поступках девушка оттеняет фальшь и неискренность Лизаветы Аркадьевны Обросимовой. С разоблачения Лизаветы Аркадьевны и начинается срывание масок с Обросимовых. Образ Негодящева - вне сюжета повести, так же как и впоследствии в "Молотове". С помощью письма-памфлета автор показывает одну из возможных жизненных дорог разночинца, принимающего жизнь такой, какая она есть, "не прибавляя, не убавляя", сатирически, беспощадно высмеивая превозносившийся либералами идеал государственной службы.

Наконец, нельзя не обратить внимания на огромную роль, которую в системе образов повести играет автор. Это конкретный характер, умудренный опытом разночинец (старик, как точно выражается Помяловский), в отличие от Егора Ивановича проживший очень трудную жизнь, в своей молодости не знавший безмятежных дней. Это образ автора-исследователя. Читатель все время ощущает его присутствие. Вот он комментирует свой способ изображения: "По старости, мы не пишем обличительной статьи, а просто анализируем данные явления". Хотя тщательная продуманность, взвешенность, целенаправленность эпизодов, событий в повести, ее рационализм нейтрализуется мастерством пластического изображения, глубиной реалистического проникновения в характеры и мотивы их поведения, силой анализа, автор-исследователь своими репликами, подобными приводимой ниже, подчеркивает рационалистичность композиции: "Читатель, вероятно, догадался, что письмо писала Леночка, иначе зачем автору было выводить ее на первых страницах". Автор - объективный, беспристрастный исследователь, взвешивающий все за и против и вместе с тем проявляющий свой темперамент и симпатии. Он то любуется молодостью и свежестью своего героя, то выговаривает ему, то наблюдает его действия и удивляется им.

Автор-старик хотя и не принимает участия в развитии сюжета, при всей своей

стр. 194


--------------------------------------------------------------------------------

заинтересованности в судьбе Молотова, остается объективным исследователем, в то"1 же время является живым образом в системе образов повести. Если бы возник вопрос о драматизации или экранизации "Мещанского счастья", передать идею повести удалось бы и без образа автора-исследователя, но перенести на сцену или экран неповторимое своеобразие этой повести-исследования без образа автора-исследователя, невозможно.

Такова эта просветительская повесть-исследование со всеми свойственными ей чертами жанра: отказом от любовно-психологического сюжета в раскрытии главного конфликта, замедленностью действия, объясняемой тем, что автор демонстрирует исследование главного характера и основного социального конфликта. Прибегая к этим композиционным средствам, Помяловский творчески использовал в повести преимущества реалистического художественного очерка.

Если уж и говорить о "рыхлости" композиции "Мещанского счастья", то аналитик увидит ее в том, что тема "кисейной" девушки выросла в ней до очень больших размеров, отделилась от основного сюжета.

В повести "Молотов" Помяловский идет путями, проложенными в "Мещанском счастье". Связь с традицией очерка, или даже, точнее, "физиологического" очерка, подчеркивается открывающей повесть картиной. Автор рисует старинный дом в Петербурге, представляющийся "громадным каменным брюхом, ежедневно поглощающим множество припасов всякого рода".

. В "Мещанском счастье" автор раскрыл многие из типических черт характера Молотова. Перешагнув через второй этап в жизни Егора Ивановича, он обращается к третьему. Его интересует уже не "экономический национальный закон", а социальная сущность мещанского счастья, "честной чичиковщины". Исследование этого явления и стоит в центре повести "Молотов". Оно анализируется и в историческом разрезе, и в сопоставлении с другими родственными и чуждыми ему социальными явлениями. И подобно тому как в первой повести цикла с помощью образа лип автор сразу вводит в основной конфликт, так и во второй - читатель с первых страниц знакомится с мещанским счастьем в дороговском его варианте.

Много писалось о том, что писатель-демократ использует тургеневский композиционный прием биографических введений, в которых читатель знакомится не только с героями, но и их предками1. Внимательный читатель "Молотова" прежде всего отметит пародирование этого тургеневского приема. Автор-разночинец явно иронизирует над тургеневскими, серьезно и тщательно рассказанными историями именитых дворянских родов, когда описывает генеалогию Дороговых.

Но главное даже не в этом. Биографические введения у Тургенева никогда не несли такой социальной, идейной нагрузки, как у Помяловского. Предыстория Егора Молотова в "Мещанском счастье" - исходная точка исследования его характера, без чего оно и немыслимо. Родословная "мещанского гнезда" Дороговых в "Молотове" и описание этого "гнезда" - отправной пункт для анализа сущности мещанского счастья. Читатель увидит впоследствии, что как бы ни отличался своей просвещенностью Егор Иванович Молотов от Игната Васильевича Дорогова, какими бы разными путями ни шли они к мещанскому счастью, цена этому счастью одна. "Бедненькая внутренним смыслом жизнь" обрисована уже в самом начале повести.


--------------------------------------------------------------------------------

1 См., например, И. Кубиков. Н. Г. Помяловский, в кн. Н. Г. Помяловский, Очерки бурсы, "Молодая гвардия", 1928, стр. 9.



стр. 195


--------------------------------------------------------------------------------

Игнат Дорогов в отличие от Егора Молотова - человек без особых претензий к жизни, но и ему "подчас становилось невыносимо скучно". Возникали стихийные бунты. Те же симптомы обнаруживаются в психологии Молотова. Приходят и мысли о бунте: "Иногда так тяжело становилось, что я готов был схватить и брякнуть об пол вазы, порвать картины, разметать цветы и статуи", то есть уничтожить все то, на что потрачены были молодые силы. С той разницей, однако, что Егор Иванович видит цену мещанского счастья, мысли о бунте приходят от сознания бесцельно прожитой жизни. Мотив скуки, как одного из неизбежных спутников тех, кто избирает "мещанское счастье", проходит через всю повесть. Им она и завершается: "Эх, господа, что-то скучно..."

Таким образом, вскрытие сущности мещанского счастья на материале семьи Дороговых должно рассматриваться как исходный пункт исследования этого социального явления. Здесь и завязка повести, если прибегать к термину традиционной поэтики.

Исследование развертывается вглубь и вширь. Еще в "Мещанском счастье" можно было предполагать, что Молотов отвергнет путь Негодящева. Во второй повести цикла Негодящев окончательно разоблачается. Однако понимание жизненной драмы Молотова, драмы разночинца вообще невозможно без выяснения социального смысла той философии, к которой пришел Череванин, Михаил Череванин - антитеза Молотову, но при всем этом их пути очень близки и при известных условиях возможны взаимные переходы1. Череванин - не "маляр", а художник, "не великий, но довольно крупный". И это спасает его, как он признается, от карьеры чиновника. Вместе с тем и люди, подобные Молотову, пришедшие к "честной чичиковщине", - могут переключаться на философию "темного кладбищенства". Общественный идеал отсутствует, угнетает сознание того, что человек "выделился... из народа и потерялся", герой испытывает страшную скуку и тоску. Пессимизм здесь неизбежен. Как реалистический символ, как угроза Молотову возникает образ "темного кладбищенства" в финале повести: "Я... твоя ведь... - ответила Надя. Молотов обнял ее... В это время темное кладбищенство глянуло в двери".

Взаимное обличение этих двух персонажей - диалог в ресторане - составляет кульминацию повести. Из этого диалога читатель узнает и смысл череванинского "темного кладбищенства" и мещанскую идеологию Молотова.

Любопытно отметить, как композиционно и сюжетно оформляется эта часть художественного исследования. Автор как бы торжествует победу над традиционным построением сюжета в романе и повести, где встречи и столкновения персонажей обязательно предопределены Любовно-психологическими мотивировками. "Молотову надо было побывать у художника Михаила Михайлыча Череванина, родственника Дороговых. Егор Иваныч часто бывал на Песках, где жил Череванин, и потому Игнат Васильич "попросил Молотова зайти к нему и спросить, не поправит ли он портрет Дорогова". Это напоминает нам простую мотивировку очеркиста, свободно переходящего от одного события к другому. Если подходить к роли Череванина с меркой традиционного романического сюжета, то окажется, что он действительно в повести никак сюжетно не оформлен. В. Острогорский, например, недоумевал: "С одной стороны, собственно говоря, для романа почти даже ненужное, оно (лицо Череванина. - Н. Ж.) напоминает хор в греческой трагедии, разъясняющий смысл событий; с другой-


--------------------------------------------------------------------------------

1 Это отметила А. И. Плотникова. См. автореферат канд. диссертаций "Роман-дилогия Н. Г. Помяловского", изд. МГУ, 1956, стр. 12.



стр. 196


--------------------------------------------------------------------------------

оно необыкновенно жизненно, выражая собой беспощадный анализ жизни"1. Позволительно спросить, для какого романа? Для "мещанского романа" Нади Дороговой и Егора Молотова? Да, ненужное. Хотя при желании Помяловский и здесь мог сделать его нужным: стоило только обратиться к традиционной любовной интриге. Но для исследования основной социальной проблемы повести Череванин - необходимый образ. Без него это исследование немыслимо.

Молотов, Череванин, Негодящев - три социальных типа, три возможных дороги разночинца. Это то ядро, вокруг которого группируются все остальные образы повести. Игнат Дорогое, его гости и посетители раскрывают цену мещанского счастья, идеала Молотова. Тщательно выписанный бытовой фон, которого не было в "Мещанском счастье", здесь не случаен. Мещанство очень ярко проявляет себя в быту. Как бытописатель Помяловский многим обязан Гоголю. Сатирический образ "мелкого воришки" Попихалова, который "льстит, подличает, кланяется и крадет неутомимо, с сознанием своих достоинств, цели и сил" и "лет через десять" разбогатеет, оттеняет неподкупную честность Молотова, при своей изворотливости умеющего "найти практические и в то же время честные приемы". Либералы - молокососы во главе с Касимовым-сыном, мечтающим о государственной службе и поражении "административной неправды", с одной стороны - дополняют Негодящева, с другой - писатель хочет подчеркнуть, как далек Череванин и его философия от их "квасного либерализма".

Хотя повесть "Молотов" продолжает "Мещанское счастье", но образа автора-старика в ней уже нет. Во второй повести анализ более сложный. Функции автора-исследователя в значительной степени выполняет Череванин. Найдена своеобразная манера исследования: взаимное обличение этих персонажей. Необходимость в индивидуализации образа автора отпала. Но при всем этом и здесь роль автора велика.

Так же как и в "Мещанском счастье", в "Молотове" есть и "роман". Но как он рассказан? Под занавес, иронически-пародийно. Автор не придает сколько-нибудь серьезного значения перипетиям любовно-психологического романа. "Роман" только начинается, а автор устами Череванина иронически рассказывает его ход и финал: "...сейчас я расскажу последнюю главу вашего романа. Генерала вы не бойтесь: не с пушками же придет брать вас... он статский, а не военный. Носу своего он сюда до тех пор не покажет, пока вы не дадите своего согласия; папа не допустит его, скажет, что вы больны, либо что-нибудь другое выдумает, - он боится, что вы укажете непрошеному жениху двери... Вот родители и будут тянуть дело, мучить вас, вымогать согласие. Согласия вы не дадите. Наконец генерал рассердится и потребует решительного слова. Что папаша будет отвечать? Дочь несогласна... Тогда, делать нечего, позовут Молотова и благословят вас на брачную жизнь... Вот и вся программа трагедии".

Напомним, что как раз здесь содержится и критика традиционных сюжетных схем в романах и повестях. Пародийный характер носит и развязка этого "романчика", в котором "все вперед можно предвидеть". Молотов идет к жениху Нади, генералу Подтяжину, и уговаривает его не только отказаться от ее руки, но "замолвить" за него словечко перед Дороговым. "Лицо, которое было причиною всех несчастий, - саркастически пишет автор, - развязывало все дело".


--------------------------------------------------------------------------------

1 В. Острогорский, Этюды о русских писателях. Н. Г. Помяловский, изд. 2-е, М. 1903, стр. 65.



стр. 197


--------------------------------------------------------------------------------

Роман завязывается, а исследование мещанского счастья как социального явления, а вместе с тем, следовательно, и сюжет повести близится к развязке. Характерен для композиции повестей Помяловского сдвиг любовно-психологической интриги в сторону; ей отведена подчиненная роль.

Важно, однако, отметить, что схема мещанского "романчика" используется автором для внесения дополнительных, весьма существенных штрихов в исследование основной социальной проблемы повести, чему служат монологи-исповеди Молотова, комментарии Череванина, и составляющие, в сущности, самый ценный элемент этой части повести. В то же время здесь намечается и перспектива, заложенная в прозрении (под влиянием Череванина) Нади, а также в симптомах разочарования Молотова в "мещанском счастье". Нельзя, однако, признать эту часть повести полностью удачной. Спародировав схему любовно-психологического сюжета, Помяловский не нашел сильных композиционных средств для дальнейшего исследования мещанского счастья. Эта часть слишком описательна, содержит пересказ прошлого этапа в жизни Молотова, автор не столько изображает, сколько комментирует происходящее.

Шагом вперед в поисках новой жанровой формы (по сравнению с повестями "Мещанское счастье" и "Молотов") обещал быть многочастный большой роман "Брат и сестра". Конечно, было бы нереально строить догадки о том, в какие окончательные формы отлилось бы это произведение. Если бы Н. Благовещенский опубликовал все, что он нашел в рукописях покойного автора, пусть даже в хаотическом виде, шансы исследователя были бы иными. Нам же известно, что биограф Помяловского обнародовал не все и, руководствуясь отчасти устными рассказами автора "Брата и сестры", расположил эпизоды в иной последовательности, чем это было в рукописях. Последние до нас не дошли. И тем не менее некоторые выводы сделать можно.

Прежде всего бесспорно, что это было бы крупное произведение с сознательно выраженной автором установкой на исследование. Она подчеркнута здесь с большей силой, чем в повестях. Это был бы просветительский общественный роман-исследование. Своим анализом автор хотел заставить читателя содрогнуться от ужасов, порождаемых социальной несправедливостью, загниванием современного ему общественного порядка. "Страшно жить в том обществе, где подобные жизни совершаются сплошь и рядом", - восклицает Помяловский.

Свой труд писателя-романиста он приравнивает к исследовательской и очистительной работе доктора, изучающего сифилис и гангрену, к труду стряпчего. "Позвольте же и писателю принять участие в этой же самой работе и таким образом обратить внимание общества на ту массу разврата, безнадежной бедности и невежества, которая накопилась в недрах его". Пусть автор не способен ликвидировать общественную несправедливость, но своим исследованием он пробудит других: "Зачем же и заглядывать в рану, скажете вы, - ведь нам не излечить ее". А, нет! Мы изучим ее: не излечим мы, излечат другие, быть может".

По свидетельству Н. Благовещенского, "главная мысль романа была следующая: родные брат и сестра вошли в жизнь с потребностями честной деятельности и потерпели полное фиаско. Брат, по природе плебей и ярый проповедник разных либеральных идей, набросился на общество с обличениями и пропагандою новой жизни, но от неуменья взяться за дело был отринут обществом, дошел до крайних пределов бедности и под конец жизни проклял свои честные стремленья. Сестра, будучи гувернанткой, действовала тем же путем, держалась нравственности в тесном смысле этого слова и дошла до того, что прокляла свою чистую нравственность..." Все

стр. 198


--------------------------------------------------------------------------------

это автор думал изобразить на широком бытовом фоне. Известна его следующая целевая установка: "Разврат в трех слоях общества: аристократии, среднем сословии и низшем, причем провести мысль, что вся разница между ними в более или менее изящной форме, а сущность одна и та же". Потесин и его сестра, как отмечает Н. Благовещенский (и что находит подтверждение в дошедших до нас фрагментах), "служили нитями, связывающими длинный ряд отдельных типов и сцен, начиная с салонов аристократии и кончая развратными притонами Сенной". Вырисовываются, как видим, очертания формы, далекой от использования схемы "семейного" и "любовно-психологического" романа.

В ряду просветительских общественных романов и повестей 60-х годов повести и неоконченный роман Помяловского занимают особое место. Писатель-демократ исследовал драму разночинца, приходящего под давлением общественной закономерности, с одной стороны, к "честной чичиковщине", с другой - к "темному кладбищенству". Он заклеймил и тех, кто подобно Негодящеву видел смысл жизни в преданном служении бюрократическому государству и в достижении высокого чиновничьего кресла. Наконец, в образе Потесина он хотел показать и протест против общественного зла, но протест индивидуалистический, не достигший цели: "протестовал против зла из личной к нему злости... вышла месть, а не гражданская деятельность". Помяловский, так же как и его герой, понимал, что эта форма борьбы - неправильная. Но реальных путей борьбы, подобно автору романа "Что делать?" Чернышевскому или поэмы "Кому на Руси жить хорошо" Некрасову, Помяловский не показал. Все это и определяет особый характер его просветительских повестей и неоконченного романа: пафос обличения, скрупулезное исследование причин, порождающих общественную несправедливость, их гуманизм и демократизм и вместе с тем отсутствие романтики революционной борьбы с прогнившим социальным порядком, той романтики, которая оплодотворяла просветительские произведения Чернышевского, Некрасова, а также Салтыкова-Щедрина. Хотя за бескомпромиссной критикой "честной чичиковщины", "темного кладбищенства", индивидуалистического протеста, за сатирическим высмеиванием "трансцендентального чиновничества" в его произведениях вырисовывается идеал активной гражданской деятельности во имя борьбы с общественным злом, не находящий, к сожалению, воплощения в конкретных характерах, Помяловский показал разночинцев, пошедших ошибочными путями в жизни, дал глубокий анализ того, как блуждала мысль разночинца в поисках настоящего дела, показал, сколько срывов было на этих путях, сколько пережито духовных драм. Тем самым он облегчил задачу Чернышевского, целиком посвятившего свой роман "Что делать?" пропаганде положительного демократического идеала.

В пять лет - трагически короткий срок творческого горения - Помяловский не успел завершить свои главнейшие замыслы. Но он не унес с собой тайны. Мы можем установить, в каком направлении шли поиски этого, по словам К. Федина, "отличного писателя-исследователя". Выдающиеся современники Помяловского Салтыков-Щедрин и Глеб Успенский в своих жанровых поисках, идя в этом же направлении, достигли еще более высоких вершин.

стр. 199