французский "Журнал сравнительного литературоведения" издается вот уже три десятилетия четырьмя книжками в год. Основанный видными учеными-литературоведами Ф. Бальденсперже и П. Азаром, журнал тесно связан с деятельностью Национального французского общества сравнительного литературоведения и Международной ассоциации таких обществ.

Главный предмет исследований, публикуемых в журнале, - взаимные связи и влияния национальных литератур и культур. При этом журнал не ограничивает себя какими-либо географическими или хронологическими рамками: нередко в статьях и публикациях сопоставляются явления, весьма отдаленные друг от друга во времени и пространстве. В какой-то мере журнал преодолевает ту исключительно "западную ориентацию", которая на протяжении многих десятилетий была традицией буржуазного литературоведения. На страницах издания находят освещение, в частности, восточные связи европейских литератур, разрушается преграда, отделявшая изучение славянских литератур от изучения литератур Запада. Так, номера журнала за 1956 и 1957 годы содержат статьи и рецензии, посвященные русской, польской, сербской литературам, отдельные явления которых рассматриваются по большей части в их отношениях к литературам западноевропейским. Привлекается материал, характеризующий соприкосновения культур западных стран с культурами азиатского Востока. Мы находим статьи, содержащие, например, интересные сведения о том, как представляли себе французские просветители XVIII века китайскую философию и т. д.

Разумеется, в центре интересов журнала находятся международные связи французской литературы, преимущественно нового и новейшего времени.

Значительная часть статей, помещаемых в журнале, представляет собою научно-добросовестные исследования, опирающиеся на архивные разыскания и вводящие в обиход новые фактические данные. Авторов статей интересует главным образом миграция духовных ценностей, восприятие писателями и мыслителями разных стран идущих из-за рубежа идей - философских, эстетических, в меньшей степени - социальных и политических. Исследуются пути проникновения идей из страны в страну, и поэтому особое внимание уделяется фигурам "посредников" между национальными


--------------------------------------------------------------------------------

"Revue de litterature comparee", 1956, N 1 - 4; 1957, N 1 - 2.



стр. 200


--------------------------------------------------------------------------------

культурами - деятелям, которые выступали как пропагандисты той или иной чужеземной культуры у себя на родине или культуры своей страны за границей.

Так, статья Ж. де Панж (1957, N 2) суммирует многочисленные факты, характеризующие глубокий интерес г-жи де Сталь к "Фаусту" Гёте, приводит ее неопубликованные переводы отдельных сцен трагедии. До сих пор был известен лишь один переведенный г-жой де Сталь отрывок, включенный ею в книгу "О Германии"; статья, таким образом, расширяет французскую "гётеану".

Обогащению наших знаний о восприятии и истолковании во Франции великого произведения Гёте способствует также статья Ж. Виера об интерпретаторе "Фауста"- французской писательнице Мари д'Агу, выступавшей под псевдонимом Даниель Стерн. Романист, публицист, филолог - Мари д'Агу живо интересовалась немецкой литературой и в основанном при ее участии журнале "Немецкое обозрение" опубликовала свои "Диалоги о Данте и Гёте". Приводя найденные подготовительные материалы к этой работе, автор статьи анализирует их и выявляет оригинальность и философскую содержательность взглядов писательницы по сравнению с предшествовавшими толкованиями "Фауста" во Франции. Романтические интерпретаторы видели в образе Фауста трагическое разочарование в возможностях разума и мистическую устремленность к потустороннему; Мари д'Агу увидела в Фаусте воплощение бесконечной изменчивости бытия и сложного, проходящего многочисленные этапы поступательного развития человеческой культуры. По Мари д'Агу, Фауст - "герой Метаморфозы". Насколько можно судить по статье Виера, французской писательнице удалось уловить существеннейшую черту гётовской трагедии - пронизывающую ее идею развития. Ценность статьи - в ознакомлении читателей с этой интересной страницей из истории французской критики.

Журнал интересуется и такими "посредниками", которые, не будучи связаны с какими-либо определенными явлениями иностранной литературы, давали французам более или менее синтетическую картину жизни чужой страны, знакомили с ее общественной и культурной жизнью, в том числе и с литературой. Характерна в этом плане статья М. Кадо (1956, N 2), сообщающая об авторе почти незамеченной в свое время книги "Республиканский миссионер в России", вышедшей в 1852 году. Книга была опубликована анонимно. Кадо установил, что автором ее был некий Ж-Ж. Рор, который в 40-е годы жил в России, подвизаясь в качестве гувернера в домах московской знати. В своей книге Рор делился с французскими читателями наблюдениями над общественными порядками и нравами николаевской России. Книга содержала и некоторые сведения о русской литературной жизни. Автор сообщал о своих попытках пропагандировать в России республиканизм (судя по всему, умеренно либерального толка). Попытки эти, по признанию Рора, не встретили никакого отклика в тех кругах, с которыми он общался, однако современный исследователь по косвенным данным заключает, что Рор вынужден был поспешно покинуть Россию в 1849 году в связи с грозившими ему неприятностями от полиции. Расширяя сведения о французской "россике" XIX века, Кадо совершает полезное дело. Однако нельзя не пожалеть о том, что автор статьи избегает каких-либо квалификаций и выводов, не пытается выявить до конца политическую и общественную позицию Рора. Его не занимает вопрос, насколько глубоки обобщения "республиканского миссионера" и насколько правильно понял он объективно-исторический смысл наблюдавшихся им событий.

Очевидно, что записки Рора куда менее остры и проницательны, чем появившаяся в 1844 году известная книга маркиза де Кюстина, который дал резко критиче-

стр. 201


--------------------------------------------------------------------------------

ское описание общественно-политических порядков николаевской России. Но вывод этот остается за пределами статьи, ибо, ставя записки Рора в один ряд с книгой Кюстина, Кэдо не дает себе труда произвести сопоставление этих книг. Заметим, что такое стремление уклониться от четких идеологических и политических сценок характерно не для одного Кадо, но и для многих других авторов журнала.

В ряде статей журнала мы находим сопоставления "крупным планом": выясняются принципиально важные для мировоззрения и эстетики того или иного писателя идейные влияния и творческие связи. Статьи эти содержат много интересных фактов, наблюдений, ведущих порой к плодотворным обобщениям. Работа Жана Фабра "Франция в мыслях и переживаниях Мицкевича" (1957, N 2), прочитанная как доклад на конгрессе славистов в Варшаве в связи со столетием со дня смерти великого польского поэта (апрель 1956 года), развертывает историю взаимоотношений Мицкевича с французской философской и общественной мыслью, сыгравшей немаловажную роль в формировании его взглядов. Автор работы исходит из правильного в основном понимания Мицкевича: в сложной и противоречивой эволюции его мировоззрения выделяется в качестве ведущей тенденции, проходящей через всю жизнь поэта, демократизм, верность передовым идеям эпохи и революционным традициям прошлого, воплощавшимся для Мицкевича в идеалах, завещанных Просвещением и французской революцией. Естественно, что бунтарски настроенный поэт в обстановке европейской реакции, насаждавшейся царским самодержавием и Священным Союзом, был горячо привержен идейному наследию Просвещения, - наблюдения автора статьи в этом отношении имеют определенную ценность, хотя и не вносят существенно новых моментов в наши представления. Действительно тонкими и глубокими являются выдвинутые Ж. Фабром соображения о преемственной связи романтизма Мицкевича, как и всей линии революционного романтизма (который автор статьи называет "героическим романтизмом"), с заветами и традициями французского Просвещения и революции. На первый взгляд кажется парадоксальной, но заслуживает внимания мысль о связи романтизма с сенсуализмом французских философов XVIII века (Гельвеций, Кондильяк).

Отнюдь не банальными для западного литературоведения являются замечания Фабра о том, что романтическая "болезнь века" и "сплин" далеко не исчерпывают всего романтизма. Вопреки характерному для многих исследователей представлению об едином потоке романтической литературы, Фабр подчеркивает, что романтизм "колеблется между двумя полюсами - положительным и отрицательным" и что существует в связи с этим, "говоря языком политики, романтизм правого крыла и левого крыла". Не впадая в вульгаризацию, Фабр отмечает, что обе разновидности романтизма "противостоят друг другу, взаимодействуют между собой и могут друг друга дополнять", Мицкевича автор статьи безоговорочно относит к "романтизму благородства, энергии и прогресса", как он обозначает "левое крыло" в романтизме. Именно этим объясняет Фабр отрицательное отношение Мицкевича к французскому романтизму, в представителях которого его отталкивала либо прямая реакционность (Шатобриан), либо чрезмерная, по его мнению, сосредоточенность на литературно-эстетической проблематике в ущерб прямому социально-политическому действию. Главным для Мицкевича была не литература, а жизнь, как подчеркивает автор статьи, который не скрывает своих симпатий к позиции польского поэта, быть может, даже преуменьшая общественную значимость "литературных баталий" французских романтиков.

стр. 202


--------------------------------------------------------------------------------

Этой же политической устремленностью интересов Мицкевича объясняет Фабр его симпатии к таким представителям французской литературы и общественной мысли, как Беранже, Жорж Санд, Фурье, П. Леру, Ламенне. Важным является отстаиваемый Фабром тезис о том, что даже в период своих мистических и мессианистских заблуждений Мицкевич не утратил связи с наследием просветительской философии и французской революции 1789 года. Фабр указывает, что в известных лекциях Мицкевича, читавшихся в это время в Коллеж де Франс, обнаруживается тенденция к апологии французской революции.

В содержательной статье Фабра вызывает, однако, неудовлетворенность какая-то робость автора, который не решается пользоваться четкими общественно-политическими категориями даже там, где он, казалось бы, подходит уже вплотную к раскрытию общественного смысла позиции и взглядов Мицкевича. Такие термины, как "героический романтизм", "романтизм благородства" и т. п., характерные для всей статьи, способны лишь создать ложное представление, будто речь идет о столкновении и взаимном влиянии идей, не имеющих никакого отношения к реальной социальной действительности. Сам Мицкевич в своих связях с французской мыслью и культурой выступает в статье изолированно от породившей его и в первую очередь обусловившей его творчество национальной общественно-исторической почвы. Но в том-то и дело, что, судя по' всему облику журнала, его редакция считает изучение национальных социально-исторических корней литературы приходящимся "не по ведомству" издания, которое занимается международными литературными отношениями.

Привлекает внимание читателя и статья А. Ф. Энбера "Стендаль и "Том Джонс" (1956, N 3), ибо она связана с принципиально важной проблемой преемственности в развитии европейского реалистического романа. Статья показывает, какую значительную роль сыграло в формировании искусства Стендаля восприятие шедевра Филдинга. Устанавливая, что Стендаль особенно интересовался "Томом Джонсом" в 1830 - 1834 годы, автор статьи стремится обнаружить в романах Стендаля многообразные творческие отклики на роман английского просветителя.

Наименее убедительны, пожалуй, попытки установить у Стендаля и Филдинга совпадения и параллели конкретных тем и характеристик, вроде указания на то, например, что герой романа Филдинга собирался сражаться за протестантскую религию и за свободу подобно тому, как юный герой "Пармской обители" отправляется воевать за дело Наполеона, или сближения героев Стендаля с Томом Джонсом по их отношению к любви. Более основательно и могло бы повести к плодотворным соображениям сопоставление этих героев по принципу их социального положения, однако эта мысль в статье намечена довольно примитивно (Том Джонс - найденыш, Фабрицио - не знает своего отца, Дюльен Сорель - мечтает оказаться неродным сыном). Интереснее и убедительнее прослежены творческие уроки, полученные Стендалем у английского романиста; исследователь показывает серьезное значение поэтики романа Филдинга для Стендаля, обнаруживает общность в построении плана, в принципах развертывания действия во времени, в характере описаний - точных и лаконичных, в особенностях диалога и т. д. Автор статьи сумел сделать ряд тонких наблюдений над стилем и поэтикой обоих писателей. Факты творческого общения Стендаля с наследием английского романиста установлены с несомненностью. Но, к сожалению, исследователь даже не пытается осмыслить эти факты в свете общих судеб реалистического романа в Англии и во Франции XVIII-XIX веков,

стр. 203


--------------------------------------------------------------------------------

не стремится установить причины, в силу которых Стендаль, наследник французских просветителей в условиях послереволюционной действительности, обращается к урокам английского просветителя-реалиста. В статье не выяснено, в чем близость и в чем историческое различие социально-политических и философских позиций обоих писателей, В итоге обращение Стендаля к Филдингу лишь констатируется и не получает идеологического осмысления.

Существенному этапу философских и нравственных исканий молодого Ромена Роллана посвящена статья Ж. Рооса "Ромен Роллан и Спиноза" (1957, N 1). В статье показано, что обращение к системе Спинозы было связано с активным неприятием Ролланом пессимистической философии, скептицизма и эгоистического индивидуализма конца века. Не отдавая себе отчета в материалистической сущности учения голландского философа, Роллан толковал спинозизм как пантеистическую систему и находил в ней разрешение волновавших его нравственных конфликтов. Хотя молодой Роллан понимал спинозизм идеалистически, в его сознании это учение отчетливо противопоставлялось всякой официальной религии и мистическому спиритуализму; "бог" Спинозы был для него понятием, выражающим единство бытия, мостом, связывающим человека с миром, позволяющим преодолеть индивидуалистическую разобщенность людей и обрести счастье в служении человечеству. Выяснение сложных и извилистых путей, по которым шло формирование гуманистического мировоззрения Роллана, представляет несомненный интерес. В этом смысле статья Рооса, бесспорно, полезна. Но как и в случаях, о которых говорилось выше, мы ничего не узнаем из статьи ни о социальной подоплеке нравственных коллизий, переживавшихся молодым Ролланом, ни о том, какие тенденции эпохи он выражал, восставая против реакционной декадентской культуры конца века. Тема статьи была бы раскрыта полнее и глубже, если бы автор вовлек в круг своего исследования историю восприятия философии Спинозы во Франции до Роллана. Как прослеживается в монографии Б. Г. Реизова "Творчество Флобера" (М. 1955), пантеистически истолкованная философия Спинозы занимала умы многих французских писателей и мыслителей XIX века, и приверженность к ней нередко означала "демократическую тенденцию, стремление к общественному равенству, неверие и борьбу с аскетической и религиозной идеологией". Если бы автор статьи обратился к французскому спинозизму до Роллана, могла бы вырисоваться одна из сторон недостаточно учитываемой до сих пор традиции, которая связывает Роллана с французской мыслью и литературой XIX столетия. Но тут мы снова попадаем в сферу, находящуюся за пределами компетенции журнала, занимающегося лишь "экспортом и импортом" идей.

Важные для истории литературы вопросы ставятся и в ряде других статей. Среди них можно отметить статью Ж. Пира "Жан-Жак Руссо и "Робинзон Крузо" (1956, N 4). В статье суммированы факты, говорящие о преклонении Руссо перед бессмертным произведением английского просветителя. Однако привлекаемый материал не блещет новизной, а трактовка его неглубока. Справедливо полемизируя с вышедшей в 1931 году книгой П. Нуриссона на ту же тему, построенной на крайне плоских сопоставлениях личности Руссо с героем романа Дефо, автор статьи, к сожалению, оказывается не намного выше автора критикуемой им книги: интерес французского просветителя к "Робинзону Крузо" он объясняет сугубо психологическими причинами да еще ... любовью к рассказам о путешествиях. Ж. Пир, по-видимому, не подозревает о существовании данного Марксом глубокого анализа "робинзонад", вскрывающего их значение для просветительской идеологии XVIII века.

стр. 204


--------------------------------------------------------------------------------

Марси Парибатра в статье "Виктор Сегален. Экзотика без лжи" (1956, N 4) толкует о развитии понятия "экзотизм" и его художественном воплощении во французской литературе. Автор не видит разницы между экзотикой романтиков и экзотикой колониального романа конца XIX - начала XX века (равно не одобряя ту и другую), тогда как эти явления имеют совершенно различное идеологическое наполнение. Большую "правдивость" Марси Парибатра усматривает в экзотизме таких реакционных и далеких от реализма писателей, как Поль Моран и Клод Фарер, и приходит уже в полное восхищение от эстетских попыток воспроизведения стиля древней китайской культуры в произведениях писателя Виктора Сегалена. Автору статьи, даже не попытавшемуся поставить вопрос о социальной функции экзотизма во французской литературе, не удалось вскрыть его сущности. Исследователь заявляет себя сторонником некоего "реформированного" экзотизма, являющегося в наши дни одной из форм реакционного эстетства в литературе, утонченным способом сохранения перегородок между народами Запада и Востока.

Журнал изобилует небольшими статьями, либо сопоставляющими второстепенные явления литературы и искусства разных стран, либо устанавливающими частные, не принципиального значения связи в творчестве крупных писателей. Некоторые из таких материалов не лишены интереса. Исследователям творчества Бодлера, быть может, небесполезно узнать, что стихотворение "Парижское видение" содержит реминисценции впечатлений, полученных поэтом от картины английского архитектора Кендала, которую Бодлер видел на Парижской Международной выставке 1855 года (1956, N 1). Любопытны разыскания П. Анграна, выдвинувшего предположение, что псевдоним Анри Бейля - Стендаль (Stendhal) происходит не от названия саксонского городка Штейндаля (Steindal), являвшегося родиной Винкельмана, - как это считалось до сих пор, а представляет собой анаграмму названия Шетландского архипелага (Shetland), расположенного у берегов Великобритании. Интересны и некоторые публикации, например, письма Руссо (1956, N 3).

Но вместе с тем нельзя не поразиться количеству мельчайших и совершенно незначительных фактов, которые заполняют страницы журнала. Какой цели, например, может служить сообщение Рейса (1956, N 1) о французских переводах сонетов Шекспира, ремесленно сделанных неким новозеландским жителем в 1891 году и оставшихся совершенно неизвестными французскому читателю? С усердием, достойным лучшего применения, автор разыскал даже место погребения незадачливого переводчика, о чем с гордостью рассказывает в своей статье.

Нет нужды умножать примеры. Подобных литературоведческих "безделушек", отличающихся не большей содержательностью, в журнале немало. Мелькают страны, имена писателей - знаменитые и извлеченные из архивов. Эта пестрота, от которой рябит в глазах, создает впечатление случайности публикуемых материалов, говорит об отсутствии твердых критериев их отбора. Охватывая мысленно весь конгломерат такого рода публикаций, нельзя не подивиться представлениям редакции о смысле и задачах истории литературы хотя бы и в таком специальном ее аспекте, как международные связи. Справедливости ради надо отметить, что "сопоставительные" статьи, как правило, не сводятся все же к характерной для многих компаративистских работ констатации заимствований отдельных сюжетных мотивов, образов и т. п. (хотя в журнале встречается и это). Однако преобладающие в журнале частные, малосущественные для историко-литературного процесса сопоставления крайне снижают научный уровень издания.

стр. 205


--------------------------------------------------------------------------------

Обширный рецензионный отдел являет собой такую же картину. Среди рецензируемых книг есть труды как обобщающего, так и частного характера. В большинстве случаев, однако, рецензии являются чисто информационными, описательными и не дают ясного представления о научной значимости оцениваемых трудов.

В задачу настоящего обзора не входит полный анализ методологии сравнительного литературоведения. Однако и рассмотренный материал, думается, достаточен для некоторых выводов. Писатели разных стран, сопрягаемые в статьях журнала, встречаются как бы на "ничьей земле". Кто станет отрицать значение международных литературных взаимоотношений? Изучение их, бесспорно, может способствовать благородному делу расширения и укрепления культурных контактов между народами. Но чтение журнала, к сожалению, не создает впечатления, что на его страницах отражается общение народов в лице их лучших представителей. Общаются здесь не народы, не национальные культуры, а отдельные личности, искусственно отсеченные от своих национально-исторических и социальных связей. Встречаясь на таком международном "форуме", писатели, в изображении журнала, не приносят с собой в большинстве случаев главных ценностей своей мысли и творчества. В этом, в частности, причина того, что многие материалы журнала выглядят бескрылой позитивистской фактографией.

Оторванные авторами статей от больших судеб народов, идеи и образы писателей живут имманентной, мнимо самостоятельной жизнью. Сложная "игра" идей, порождающих одна другую и взаимодействующих между собой, оказывается лишенной какого-либо исторического смысла. Отсюда возникает иллюзия "равноценности" идей, призванная оправдать объективистский тон большинства авторов, которые "добру и злу внимают равнодушно". Однако, как и всегда, якобы беспристрастная, "надпартийная" позиция создает широкие возможности для распространения открыто реакционных взглядов. Вот характерный пример.

В N 4 за 1956 год опубликована статья Ж. Давида, исследующая понятия "Восток" и "Запад" во французской литературе и публицистике с конца XIX века до наших дней. Автор статьи принимает позу "объективного" исследователя, не выходящего за пределы философско-эстетических абстракций. Однако объективизм в данном случае - не более как весьма прозрачное прикрытие пропаганды реакционной шовинистической идеологии. Ж. Давид любовно коллекционирует высказывания реакционных публицистов и писателей, утверждавших, что Запад есть воплощение разума, ясности, порядка, тогда как Восток - это нечто аморфное, хаотическое, иррациональное. "Героями" статьи являются махровые реакционеры, такие, как Ш. Моррас - вдохновитель французских фашистов, ставший в годы второй мировой войны гитлеровским прислужником, предателем родины.

Политическая тенденция автора выступает с предельной ясностью, когда речь заходит о новой России. Она-то и оказывается главным врагом "западной цивилизации". Вместе с Советской Россией духовными антиподами Запада объявляются народы колониальных стран Востока. Чтобы оправдать эту "концепцию", Ж. Давид не останавливается и перед прямой клеветой. Попытки спрятаться за эстетические категории "гармонии" и "меры" не помогают скрыть ослиные уши идеолога империализма. Он призывает Запад найти "общую идею", чтобы противопоставить ее социализму, которому приклеивается в статье фальшивая этикетка "тоталитарного" строя. Однако по поводу этой "общей идеи" автор статьи способен издать только невразумительное бормотание.

стр. 206


--------------------------------------------------------------------------------

Противопоставление Запада Востоку действительно имеет свою историю; оно обострилось в период империалистической колониальной экспансии. Редиард Киплинг некогда сформулировал это противопоставление в лапидарной формуле: "Запад есть Запад, Восток есть Восток, и с места они не сойдут..." В наши дни оно является официальной идеологической основой агрессивных военных блоков. Ж. Давид избрал незавидную роль идеологического прислужника реакции.

Антисоветские выпады позволяет себе и автор рецензии на книгу американского литературоведа Эрлиха, посвященную истории формалистического течения в русской литературной науке (1956, N 3). И о русской литературе, и о формализме он рассуждает с апломбом, но без знания дела, проводя совершенно нелепую мысль о том, будто формализм являлся высшей ступенью некоей "европеизации" русской литературы, процесса, который якобы был прерван в годы советской власти, о чем автор рецензии крайне сожалеет. Такие статьи отнюдь не украшают журнал, претендующий на научную солидность.

Дело культурного сотрудничества наций требует изучения истории их многообразных общений в прошлом. Однако методология научного исследования, основанная на сопоставлении литературных явлений, которые берутся вне контекста национальной литературы, в отрыве от обусловившего литературное развитие национально-исторического процесса, обнаруживает крайнюю ограниченность своих возможностей. Она обедняет и в значительной мере искажает реальную картину развития литературы.

стр. 207