Сообщение и публикация О. СЕМЕНОВСКОГО

В 1910 году в газете "Бессарабское обозрение", выходившей в г. Сороки, были опубликованы две статьи В. В. Воровского, которые с тех пор не перепечатывались. Одна из них называется "А. П. Чехов и русская интеллигенция", другая, посвященная Л. Толстому, - "У великой могилы". Обе подписаны псевдонимом "П. Орловский" - одним из наиболее распространенных псевдонимов Воровского.

Года два тому назад Д. Тальников, сотрудничавший, как и Воровский, в ряде одесских изданий, сообщил, что Воровский посылал газетные материалы в Сороки; тогда же Д. Тальников нашел бессарабскую газету с этими материалами в своем архиве. Он-то и сообщил, каким образом статьи Воровского попали в маленькую провинциальную газету приднестровского городка.

В "Одесском обозрении", по свидетельству Д. Тальникова, бывшего фактическим редактором этой газеты, Воровский познакомился с И. Вайсманом, сорокским журналистом, социал-демократом, который являлся сотрудником "Одесского обозрения", а в конце 1909 года стал редактором "Бессарабского обозрения". Когда в январе 1909 года прогрессивная общественность отмечала шестую годовщину со дня смерти Чехова, Воровский, по просьбе "Бессарабского обозрения", прислал туда свою статью "А. П. Чехов и русская интеллигенция". В том же году, после смерти Толстого, он напечатал в сорокской газете статью "У великой могилы".

Взгляды Воровского на творчество Толстого в печати не освещены. Между тем, кроме переиздававшихся фельетонов "Толстой и Белоглавек", "В подземном царстве", "Икра", Воровский опубликовал в одесской прессе еще ряд фельетонов, связанных с именем Толстого. Эти фельетоны родились в обстановке ожесточенной борьбы вокруг творчества Толстого, особенно усилившейся в связи с 80-летием (1908), а затем в связи со смертью писателя (1910).

Воровский заклеймил реакционеров, травивших Толстого, и выступил в защиту русского писателя, "общепризнанного художественного великана". В то же время он разоблачал реакционные стороны толстовского учения. В фельетоне "Анекдот", который был опубликован в газете "Паше слово" (27 марта 1910 г.), ориентировавшейся на трудящееся население, Воровский с иронией говорит о вере наивных людей в то, что "если у Толстого или у другого влиятельного лица окажется достаточно "знакомых" в Думе или Совете", чувствительных и совестливых, то "глядишь... и фабрики и заводы попадут в руки рабочих".

Толстовскую проповедь непротивления злу насилием Воровский квалифицировал как вредное дон-кихотство, а самого Толстого-проповедника называл "вели-

стр. 37


--------------------------------------------------------------------------------

ким Дон-Кихотом российской современности"1. "Он, - писал Воровский, - бросается на грозные мельницы на своем Россинанте, хромающем на все четыре ноги, с медным тазом непротивленства вместо шлема, с безвредной жердью братской любви вместо копья. Он борется путем отрицания борьбы".

"Только тогда добьется русский народ освобождения, - писал В. И. Ленин, - когда поймет, что не у Толстого надо ему учиться добиваться лучшей жизни, а у... пролетариата" (Сочинения, т. 16, стр. 324). Эти ленинские слова объясняют, почему Боровский считал своим долгом разъяснять социальный вред толстовского учения.

Многочисленные высказывания Воровского о Толстом тесно связаны с положениями статьи "У великой могилы" ("Бессарабское обозрение", N 51, 1910, 21 ноября). Она вызывает особый интерес, поскольку критик выражает в ней общий взгляд на мировоззрение и творчество писателя в отличие от фельетонов, касающихся злободневных вопросов общественно-политической борьбы вокруг Толстого.

Ряд положений этой статьи носит печать ленинского влияния. Согласно ленинской концепции, Толстой представал как выразитель слабых и сильных сторон многомиллионной массы русского крестьянства. "Толстой отражает их настроение так верно, - писал Ленин, - что сам в свое учение вносит их наивность, их отчуждение от политики, их мистицизм, желание уйти от мира, "непротивление злу", бессильные проклятья по адресу капитализма и "власти денег" (Сочинения, т. 16, стр. 302). Воровский присоединяется к этому положению, утверждая, что Толстой "был... ярким выразителем затаенных, несознанных, не находящих формул мечтаний" крестьянских масс. Вслед за Лениным Воровский говорит, что не Толстой "выдумал эту систему опрощения... непротивления все давящему насилию... это создала сама вековая жизнь многих и многих миллионов русского крестьянства", "чьи думы и надежды вылил он в косное учение о внутреннем спасении и совершенстве". Хотя и нельзя согласиться с тем настойчивым противопоставлением "художника" и "руководителя", к которому прибегает Воровский, но он прав, когда заявляет, что "Толстой не был вождем". Это положение, подкрепленное у Воровского критикой тех, кто хотел видеть в Толстом только вождя, руководителя, проповедника, тоже соприкасается с мыслями Ленина, решительно выступавшего против объявления Толстого "учителем жизни" (там же, стр. 324).

В статье Воровского нет широкой постановки вопросов, характерной для ленинских работ. В отличие от Ленина Воровский не говорит о Толстом как о гневном протестанте, не показывает, что из толстовского наследия берет на свое вооружение пролетариат. Тем не менее эта статья расширяет наше представление об участии большевистской критики в борьбе вокруг Толстого; она свидетельствует, что в этой борьбе Воровский был на стороне Ленина.

У ВЕЛИКОЙ МОГИЛЫ

Говорят, что лесные звери, предчувствуя близкую смерть, уходят куда-то вглубь дебрей и там умирают. Охотники никогда не натыкаются на трупы зверей, погибших естественной смертью. С последним дыханием зверя исчезает и его физическое и его духов-


--------------------------------------------------------------------------------

1 "В кривом зеркале", - "Одесское обозрение", N 197, 1908, 10 августа.



стр. 38


--------------------------------------------------------------------------------

ное существо, все должно исчезнуть, не должно оставаться ни следа...

А великая человеческая личность накануне смерти покидает свой насиженный родной уголок, бросает семью, бросает тихий уют домашнего очага, узкий круг избранных друзей и тесный кругозор любимой Ясной Поляны.

Он выходит на широкий простор необъятной родины, останавливается среди бесконечного поля, на перекрестке широких дорог, где тысячами тянется серый безвестный люд, тот самый неведомый, вечно ищущий человек, которого так любил великий покойник и который так чтил и любил его.

Более открытой, более всенародной, более отвечающей духу его учения смерти Толстой не мог просить себе.

И вот его не стало. Замолкло болевшее за всех страждущих сердце, уснул вечно неугомонный мозг, затих неподкупный голос. Толстого нет в живых. Толстой умер.

Да полноте, теперь ли умер великий художник? Не почил ли давно мертвым сном его художественный гений, давно уж, еще тогда, когда он сам отвернулся от своих бессмертных трудов и весь отдался проповеди нравственности, той моральной философии, которая заставляет многих пожимать плечами и сожалеть о "печальном" повороте?

Да, для многих он тогда уже умер: для тех, кто видел в Толстом только автора нравственных учений, только пропагандиста евангелия своего толкования, изобретателя инертной доктрины непротивления злу, поборника личного совершенствования, мирного анархиста, загородившего всей массой своего имени и таланта путь коллективного совершенствования.

Для этих людей он умер давно.

Но его смерть была лишь их собственной ошибкой.

Лев Толстой всегда был большим художником, а художники - плохие руководители и вожди. Есть два полюса в умственной жизни масс: на одном стоят руководители, борцы, вожаки общего движения; на другом - выразители тайных настроений и дум безыменных масс. К этим последним и принадлежат художники. И чем больше художник, чем могучее его творческий талант, тем менее он руководитель, тем беспомощнее он как вождь.

И Толстой не был вождем.

Но зато он был тем более ярким выразителем затаенных, несознанных, не находящих формул мечтаний этих серых масс.

И тем был он им дорог, и потому находил такой отзвук в их сердцах, и за то имя его стало дорого последнему изголодавшемуся крестьянину, что в словах и поучениях Толстого звучала в образной форме душевная тоска, вечная жажда, несознанное стремление забитой, загнанной, но неспособной отречься от своего человеческого бытия массы.

Не он выдумал эту систему опрощения, отречения от недоступных материальных благ, непротивления все давящему насилию, искания счастья в нездешней, нематериальной среде, вечной апелляции

стр. 39


--------------------------------------------------------------------------------

к какой-то высшей, неподкупной, но неведомо где хранящейся справедливости.

Нет, это создала сама вековая жизнь многих и многих миллионов русского крестьянства, слезы и кровь бесконечных поколений, те слезы и кровь, что обильно впитала русская земля, из которой вырос художник-великан.

Вот он стоит перед нами - в грубой посконной рубахе, босой, с не накрытой головою, с угрюмым, вдумчивым взглядом, с огрубелым, почти мужицким лицом, - словно памятник скорби и страданий тех, чьи думы и надежды вылил он в косное учение о внутреннем спасении и совершенстве.

Но этот Толстой еще не вся Россия, не весь народ, не все, что в нем заложено и что в нем бродит.

Как ум человеческий не исчерпывается одной художественной деятельностью, но требует дополнения в деятельности аналитической, научной, так и жизнь народа, его помыслы и стремления не исчерпываются одним формулированием, осознанием его тяжелого положения в настоящем и тех настроений, которые порождают это настоящее.

Ибо жизнь движется, а ум аналитика-ученого должен найти то, что скрывается от взора художника, - пути развития, зародыши будущего, формы грядущего.

Не удивительно поэтому, что те, кто всей своей мыслью ушли в познание будущего, кто видел, что будущее может и должно сложиться не на почве личного самосовершенствования и искания счастья в самом себе, что они враждебно относились к толстовскому евангелию безысходной скорби и отречения от царства божия на земле.

И они боролись с ним, и они отрицали его, и он отрицал их, и во многом не понимали они друг друга, как сегодняшний день не понимает завтрашнего. И каждый из них был верен себе и прав перед лицом души своей. Но вряд ли можно сомневаться, кто был прав перед историей...

И теперь Толстого нет. Нет человека Толстого, осталась только идея. Идея, воплощающая в себе всю бездну упадка и горя народных масс, идея как бы кричащая, взывающая к совести всех живых: смотрите, что сделали с сотней миллионов, созданных по образцу и подобию божию.

В открытом поле, на свободно выбранном им самим месте похоронили великого покойника.

Вся Россия, вся без различия верований, пришла к его могиле воздать ему почести. Ибо вся она понимала, что хоронит не только одного из величайших сынов своих, последнего из своих могикан, но что вместе с ним хоронит и последнюю веру покорной, непротивящейся, пассивной России.

г. Одесса

стр. 40