(Две книги об А. Твардовском)

Как это ни странно, до конца прошлого года у нас не было ни одной книги о творчестве Александра Твардовского, если не считать краткой брошюры Н. Еселева, выпущенной в 1954 году издательством "Знание". Сейчас в издательстве "Советский писатель" почти одновременно вышли две книги "Александр Твардовский". Одна из них, имеющая целью дать критико-биографический очерк о поэте, написана Е. Любаревой, другая, значительно большая по объему, - П. Выходцевым.

Обе книги, в особенности вторая, опираются на большой материал, как собранный самими авторами, так и накопленный в статьях других критиков и литературоведов, чьи мнения иногда служат нашим авторам подспорьем, а порой и вызывают их на полемику. Поэтому, рассматривая "всего две книги", мы будем иметь возможность поговорить и о том, что вообще покамест сделано исследователями творчества поэта.

* * *

Собственно говоря, Е. Любарева во многом и дает именно "свод" господствующих в критике мнений, в то время как П. Выходцев отстаивает - правда, не всегда последовательно и аргументированно - свой взгляд, например, на некоторые послевоенные стихи Твардовского.

Он же, не ограничиваясь голословными декларациями о народности творчества автора "Страны Муравии" и "Василия Теркина", пытается дознаться сам и пояснить читателю, в чем конкретно воплощается эта черта поэзии Твардовского и каковы ее истоки. Для этого он привлекает большой и нередко очень любопытный фольклорный материал.

Мы - и, как нам кажется, П. Выходцев тоже1 - несклонны наивно полагать, что Твардовский сознательно воспроизводил в своих произведениях фольклорные особенности. Вообще вряд ли верно считать фольклор обязательным посредником между народом и поэтом, особен-


--------------------------------------------------------------------------------

1 "Нет никаких оснований, - пишет, например, П. Выходцев, сравнивая изображение одной из черт народной жизни в "Доме у дороги" и в народном плаче, - утверждать, что Твардовский... обращался к фольклорному источнику... Но тем более важно, что Твардовский не только верно уловил эту национальную особенность русского народа, запечатленную в народном творчестве, но и передал ее в духе, близком народно-поэтическому произведению" (стр. 346 - 347).



стр. 120


--------------------------------------------------------------------------------

но если последний по обстоятельствам своей биографии находился в непрестанном или хотя бы достаточно долгом соприкосновении с той стихией, откуда и возникает фольклор. Родство произведений таких авторов с устными, народными правильнее объяснять тем, что у них просто общие истоки, что они порождены одной и той же благодатной почвой.

Верно подмеченное П. Выходцевым сходство некоторых стихов и поэм Твардовского с фольклором представляется нам важным не столько потому, что оно приоткрывает - весьма узенькую! - щелочку в "творческую лабораторию" поэта, сколько потому, что оно обнаруживает народность его этических, нравственных, эстетических воззрений а это куда важнее.

Правда, временами противореча своим собственным декларациям, П. Выходцев хочет во что бы то ни стало доказать связь того или иного элемента поэтики Твардовского с устным народным творчеством. Тогда мы узнаем, что сцена "починки Теркиным часов и натачивания пилы для деда и бабки (глава "Два солдата")" дана "в виде развернутого, конкретизированного смысла пословицы "недаром говорится, дело мастера боится" (стр. 262) или что оброненное поэтом выражение "не по-щучьему веленью" есть свидетельство внутренней полемики со сказочной формулой (стр. 208).

Вряд ли П. Выходцеву стоило пользоваться этим методом, столь бесславно продемонстрированным в статье Л. Шептаева и А. Филатовой "А. Твардовский и народная лирика" (см. сб. "Русская советская поэзия и народное творчество", "Советский писатель", Л. 1955). Впрочем, и тут и там мы видим не какой-нибудь "злой умысел", а всего лишь неумение отыскать секрет той волшебной шкатулки, на какую походит по-настоящему талантливая книга, и отчаянные попытки "вскрыть" ее довольно примитивными средствами.

К их числу надо отнести и некоторые умозаключения П. Выходцева о литературных традициях в творчестве Твардовского. Крайне невнятно и уклончиво само исходное положение автора: "Чаще всего продолжение традиций сказывается в том, что художник развивает какие-то общие тенденции творчества своих предшественников, в том числе связанные и с так называемой проблемой поэтической формы" (стр. 104).

Чрезвычайно шатки и сами параллели, на основании которых критик устанавливает близость "основной направленности" (или, что, по-видимому, одно и то же, "каких-то общих тенденций") тех или иных произведений, скажем, поэм "Хорошо!" и "Страна Муравия": "Тема гибели старой России, так глубоко решенная Маяковским ("Кругом тонула Россия Блока..."), находит в "Стране Муравии" как бы свое логическое завершение:



Пропала, заросла она
Травою-муравой.
Зачем она, кому она,
Страна Муравская, нужна,
Когда такая жизнь кругом" (стр. 103)





стр. 121


--------------------------------------------------------------------------------

"Примечательно, что и художественная структура образа дороги у Твардовского (переключение реального, конкретного содержания в аллегорический план) очень близка некрасовской" (стр. 107), - нащупывает П. Выходцев другие традиции. Однако аллегорическое истолкование того или иного конкретного поначалу образа, а в особенности такого распространенного и легко поддающегося символическому осмыслению, как дорога, - никак не может быть причислено к характерным, сколько-нибудь рельефным признакам, какие бы свидетельствовали о поэтическом родстве Некрасова и Твардовского. К слову сказать, Е. Любарева в этом же смысле сопоставляет тот же образ в лермонтовском стихотворении "Выхожу один я на дорогу" и в стихотворении Твардовского "Нет, жизнь меня не обделила!".

Рефрен, проходящий сквозь "Книгу про бойца", - "Бой идет святой и правый, смертный бой не ради славы, ради жизни на земле", - сопоставляется сначала со словами "Варшавянки":



На бой кровавый, святой и правый,
Марш, марш вперед, рабочий народ! -





затем подчеркивается, что "рефрен "Варшавянки" повторяется и в "Двенадцати" А. Блока ("Вперед, вперед, рабочий народ!"). Так создается концепция, принадлежащая, по словам П. Выходцева, А. Дементьеву, но активно поддерживаемая и П. Выходцевым: "...бой, который ведет Василий Теркин и весь руководимый партией народ против фашизма, продолжает тот святой и правый бой, который вел пролетариат против капитализма... Эта "перекличка" строк и рефренов связана с "перекличкой" глубинных идей этих столь различных, а по существу очень близких произведений" (стр. 186)1.

Даже если и в самом деле предположить (хотя это, на наш взгляд, весьма гадательно), что приведенные строки Блока и Твардовского являются видоизмененной цитатой из "Варшавянки", то это предположение еще не только не доказывает идейного родства Теркина с двенадцатью красногвардейцами, но, напротив, должно насторожить исследователя: правомерно ли делать столь далеко идущие выводы на том основании, что в "столь различных", по дипломатическому определению самого П. Выходцева, произведениях встретились соседствующие между собой строки из широко популярной песни? И не разумнее ли


--------------------------------------------------------------------------------

1 Совершенно того же мнения и П. Рощин, автор изданной в 1956 году Учпедгизом брошюры "Поэма А. Твардовского "Василий Теркин". Стремление автора более подробно охарактеризовать "Книгу про бойца", которой едва ли уделяется много времени по учебной программе, - весьма похвально.

Тем более важно, чтобы разговор о реальных достоинствах поэмы не осложнялся проблемой ее мнимого родства с "Варшавянкой" и "Двенадцатью". Вряд ли можно согласиться и с той уничтожающей оценкой, которую дал П. Рощин главе "Поединок": единоборство Теркина с фашистом, по мнению автора брошюры, "являет зрелище заурядного мордобоя". Так, он неодобрительно цитирует строки, в которых озлившийся на врага Теркин злорадно отмечает, что у того "побита морда вся", что "немец красной юшкой разукрашен, как яйцо" и т. п.



стр. 122


--------------------------------------------------------------------------------

сделать диаметрально противоположный вывод, что близость или даже совпадение тех или иных деталей или мотивов никак не может предрешить решение вопроса о действительном взаимоотношении произведений, в которых эта общность обнаружится?

Но пора обратиться к другим, более серьезным вопросам, возникающим при чтении книг и статей о творчестве А. Твардовского.

Проводя дельную параллель между народными сказками и "Василием Теркиным", П. Выходцев пишет: "В начале поэмы, как уже не раз говорилось, Теркин предстает перед читателем просто веселым балагуром. Сразу даже трудно разгадать подлинный глубокий смысл этого образа. И лишь потом, с развитием действия, как это обычно бывает и в сказках... раскрывается его настоящий героизм, бесстрашие, гуманность, отвага. Герой оказывается не таким уж простачком, как это показалось вначале. Напротив, он выступает как воплощение основных качеств широких народных масс" (стр. 245 - 246).

Я привел столь пространную цитату не только потому, что мне по душе мысль, в ней высказанная, но и потому, что, опираясь на нее, хочу защитить героя другой поэмы Твардовского - Никиту Моргунка. А чтобы читатель убедился, что тот действительно нуждается в заступничестве, придется привести еще несколько высказываний П. Выходцева и Е. Любаревой: "Уже то обстоятельство, что Твардовский главным героем поэмы выбрал крестьянина с наиболее отсталым сознанием и показал его путь в колхоз как путь закономерный, свидетельствовало о том, что колхозное движение захватило самые широкие слои крестьянства; уж если такие, как Моргунок, неминуемо оказываются в русле этого движения, то, значит, оно приняло всенародный размах..." (П. Выходцев, стр. 58).

"В самом начале "Страны Муравии" Твардовский рисует живописную картину "тысячи путей и тысячи дорог", по одной из которых направляется герой поэмы... Моргунок как крайний индивидуалист ищет свою особую дорогу в жизни, а не общую с другими, нету, по которой пошла основная масса крестьянства. Этой узенькой дорожке личного счастья автор противопоставляет столбовой путь народа к социализму" (там же, 70).

"...как далек наш герой с его мечтами о маленьком частном счастье от бурной жизни страны!" - пишет Е. Любарева и уверяет, что в пору сплошной коллективизации "колебания, подобные Моргуновым, были для большинства позади... Духовный путь в колхоз, проделанный героем, основные массы крестьянства прошли в конце 20-х годов".

Еще более решительно определяет П. Выходцев героя ранней поэмы Твардовского "Вступление" Василия Петрова, решающего для себя, в сущности, те же вопросы, что и Моргунок. Критик аттестует его как "ограниченного человека, серьезно раздумывающего над вопросом, решение которого было уже предопределено историей" (стр. 27). А ведь "перековка" Василия Петрова происходит куда более быстрыми темпами, чем то было у Моргунка и даже у шолоховского Кондрата Майдан-

стр. 123


--------------------------------------------------------------------------------

никова! Забежав как-то из колхоза к себе домой, он только диву дается, поглядывая вокруг:



За что я держался здесь?
Что ж тут такого есть?

Ну, двор, ну, изба, ну, крыльцо,
Ну, сад, ну, колодец новый...
Ну, конь...





Но даже такое чудодейственное, сказочное (хотя "Вступление" в отличие от "Страны Муравии" по жанру отнюдь не напоминает сказку!) отмирание чувства собственности не могло смягчить сурового приговора, вынесенного П. Выходцевым.

Выходит, что мы следим за путешествием Моргунка так же, как зрители на стадионе - за бегуном, который, безнадежно отстав от других, еще трусит по дорожке в то время, как остальные уже давно финишировали! Но почему же тогда вместо жалостливого и снисходительного сочувствия, а то и беззлобной насмешливости мы испытываем к герою поэмы совсем другие, куда более глубокие и серьезные чувства?

И вот та же Е. Любарева вдруг заявляет, что в Моргунке воплощены "духовные процессы, охватившие многих и многих крестьян в годы коллективизации и позднее (считать путь Моргунка типичным лишь для середнячества, как это делали некоторые критики, - узко и вульгарно)" (стр. 38 - 39). А П. Выходцев, едва успев наречь героя поэмы крайним индивидуалистом, крестьянином с наиболее отсталым сознанием, спешит сказать, что "..."Страна Муравия" - произведение не только о путях крестьянства к социализму, но и о крушении индивидуалистического, собственнического начала в сознании советского человека вообще".

Далекий от бурной жизни страны человек... похожий на многих и многих крестьян! Герой, не могущий воплощать все крестьянство, но зато символизирующий не только "пути крестьянства к социализму", но и гигантский сдвиг в сознании целого народа!

Похоже на то, что исследователи основательно запутались.

Сказочность, условность сюжета, формы трактуется ими подчас как доказательство вздорности самой затеи Моргунка: "Придавая сказочный характер всей истории поисков, Твардовский уже одним этим подчеркивает несостоятельность, иллюзорность идеалов своего героя", - пишет П. Выходцев.

Выходит, что сказка сама по себе, своей художественной формой - "уже одним этим"! - предрешает наше особое, недоверчивое отношение к своему содержанию. Верь после этого Пушкину, что "сказка - ложь, да в ней намек, добрым молодцам урок"!

Но мало того, даже доказав несостоятельность и иллюзорность тех или иных идей, мы совсем не вправе пренебрегать ими, если они разделяются какой-либо социальной группой. Поэтому истинное значение образа Никиты Моргунка можно определить, лишь уразумев, чьи мысли и настроения он выражает.

стр. 124


--------------------------------------------------------------------------------

И вот когда мы внимательно вчитаемся в "Страну Муравию", станет ясно, что "бурная жизнь страны" в описываемую пору, может быть, ни в чем не сказалась так осязаемо, как именно в судьбе Никиты Моргунка.

Понятие "столбового пути народа к социализму" остается совершенной абстракцией, если не понимать под ним как раз те "тысячи путей и тысячи дорог", какими приходят к социализму разные классы, социальные прослойки, отдельные люди. Взглянув на дело именно так, мы вернее поймем Никиту Моргунка, который "едет, едет по своей" и терпит все свои злоключения "на одной из тысячи дорог".

Нынешние исследователи "Страны Муравии" как-то вообще упускают из виду то немаловажное обстоятельство, что вопрос, который стоял перед Никитой и Петровым и который П. Выходцев с высоты сегодняшнего дня именует "вопросом, решение которого было уже предопределено историей", для людей того времени был вопросом не только решающим, но и решаемым, и трудно решаемым ввиду полной новизны дела.

Присмотритесь к картине переправы через реку (глава 1), и вы увидите, что в восприятии Моргунка она сливается с необходимостью отчалить от привычного, обжитого к новому, повитому туманом и еще загадочному. Кружение от быстрины, скрипящий под напором воды паром, стоящий бочком, не без опаски, народ, - все это мы видим настороженными глазами Моргунка и угадываем, какое смятение у него на сердце.

Наконец, едва ли не самое главное: можно ли вообще противопоставлять Моргунка "основной массе крестьянства"? Разумеется, герой поэмы не принадлежит к той передовой части крестьянства, которая шла в комбеды и была застрельщиком объединения в артели и коммуны. Но обратимся к той классической характеристике, которую дал В. И. Ленин крестьянству в 1921 году как одной из тех сил, "которые стоят друг против друга и борьба которых определяет и судьбу Советской власти и, вообще говоря, ход и развитие пролетарской революции":

"Вторая сила - это то, что стоит между развитым капиталом и пролетариатом. Это - мелкая буржуазия, мелкие хозяева, это то, что в России составляет подавляющее большинство населения - крестьянство. Главным образом, это мелкие хозяева и мелкое земледелие. На девять десятых они таковы и иными быть не могут. В острой борьбе капитала с трудом они ежедневно не участвуют, школы не проходили, экономические и политические условия жизни не сближают их, а разъединяют, отталкивают один от другого, превращают в миллионы мелких хозяев поодиночке. Таковы факты, которые вы все прекрасно знаете. Никакие коллективы, колхозы, коммуны раньше, чем через долгий и долгий ряд лет, переделать этого не могут. Со своими врагами справа, с классом помещиков, эта сила, благодаря революционной энергии и беззаветности пролетарской диктатуры, покончила так скоро, как

стр. 125


--------------------------------------------------------------------------------

никогда, смела его донизу, устранила его господство с невиданной быстротой. Но, чем скорее она устранила его господство, чем скорее переходила к своему хозяйству на общенародной земле, чем решительнее расправлялась с небольшим меньшинством кулаков, тем скорее сама превращалась в хозяйчиков. Вы знаете, что русская деревня за это время выровнялась. Убавилась доля крупных посевщиков и беспосевщиков, увеличилось хозяйство середняцкое. Наша деревня стала за это время более мелкобуржуазной. Это - самостоятельный класс..."1.

Этот ленинский конкретно-исторический анализ со всей очевидностью доказывает, что нельзя отказывать Моргунку в праве воплощать раздумья и колебания широких крестьянских масс. "Чудачества" героя поэмы - это выражение их иллюзорных представлений о возможности патриархального мелкобуржуазного существования.

Поэтому картина встречи Никиты с молодым и неопытным еще трактористом - может быть, даже незаметно для самого автора - перерастает в обобщение. Моргунок нерешительно отвечает на предложение "прицепиться на буксир":



- Я не прочь, пожалуй,
Но одна статья:
За телегу, малый,
Опасаюсь я...





М неполадки, вполне естественные при всяком новом начинании, только усугубляют эти колебания, как то случилось с Никитой, когда трактор внезапно остановился и смущенный паренек вынужден был заняться ремонтом:



Пот на лбу открытом
Выступил. Беда!
- Та-ак, - сказал Никита, -
Добрая езда...





Кстати, П. Выходцев совершенно не понял смысла этой иронической реплики: "В эпизоде с трактористом автор как бы представил Моргунку конкретный случай убедиться в преимуществах трактора перед конем: "Добрая езда", - заключает Моргунок" (стр. 74).

Обманувшись особенностями сказочной формы, не сумев верно соотнести рассказанное в поэме с реальной действительностью тех лет, исследователи серьезно умалили значение образа Никиты Моргунка.

Е. Любарева даже отказала ему в "сильных переживаниях". "Ото было бы не в характере созданного им (Твардовским. - А. Т.) собирательного образа", - поясняет критик (стр. 50).

Почему герою, олицетворяющему собой многомиллионные массы


--------------------------------------------------------------------------------

1 В. И. Ленин, Сочинения, т, 32, стр. 249, 253.



стр. 126


--------------------------------------------------------------------------------

на крутом перевале истории, должны быть чужды "сильные переживания" - бог весть! Казалось бы, как раз наоборот - революция, какой по своему характеру была коллективизация, не могла не породить в сердцах и умах затронутых ею людей мыслей и чувств, которым никак нельзя отказать в напряженном драматизме.

Твардовский и сумел передать эти мысли и чувства с ясностью поистине кристальной, с той "скромностью и убедительностью доказательств", которую тонко подметил в своем письме к поэту, процитированном в книге П. Выходцева, академик А. Д. Сперанский. И в данном случае Е. Любарева напоминает нам человека, который, глядя в прозрачную воду реки, не ощущает ее глубины.

Ведь и переправа и мрачная кулацкая оргия, во время которой Моргунка пытаются убедить, что и ему тоже приходит конец, и прощанье со свояком, завершающееся горестной нотой: "Куда ж ты поехал, Никита, Никита?", и "дождь поспешный, молодой", что и впрямь "закапал невпопад", напоминая об оставляемой земле и зовя на нее вернуться, - да и вся поэма в целом - раскрывают перед читателем мятущуюся крестьянскую душу в трудный для нее час.

Нет, скромный с виду Никита Моргунок точно так же, как и Василий Теркин, - вовсе не такой уж простак и чудак, каким может показаться!

Не очень повезло и герою "Книги про бойца".

С одной стороны, П. Выходцев признает, что в основе эпических поэм Твардовского лежит желание создать "того или иного героя, представляющего самые широкие народные массы" (стр. 300), и что сам образ Теркина является "широким обобщением качеств народа".

Но, с другой стороны, критика словно бы преследует, если можно так выразиться, призрак гипертрофии личности Теркина, и наш автор спешит сотворить крестное знаменье: "Он (Теркин. - А. Т.) органически включен в исторические события и действует так же, как и тысячи других, безыменных героев. На первом плане в поэме не Теркин сам по себе, а коллектив, масса (взвод, рота, полк, дивизия, армия, народ)" (стр. 188).

Нужды нет, что "Теркин сам по себе" - это и есть образ народа, чьи интересы критик так пылко отстаивает от посягательств... Теркина же! Нужды нет, что простодушный читатель может подумать, что в "Книге про бойца" и впрямь есть образы "тысяч других, безыменных героев", образы взвода, роты, полка, дивизии, армии (или, точнее говоря, образы их "личного состава").

Что и говорить - концепция обязывает! Ибо все дело в том, что П. Выходцев открыл, будто вовсе не образ Теркина является средоточием "Книги про бойца": "Теркин только один из конкретных носителей поэтической идеи произведения" (вот они - "тысячи других, безыменных героев"! - А. Г.).

"...неправильно связывать развитие сюжета и композиции поэмы только с образом Василия Теркина. Цельность произведения достига-

стр. 127


--------------------------------------------------------------------------------

ется благодаря органическому единству и взаимообусловленности изображения хода войны и развития главного героя" (стр. 171).

Вот как выглядит, по П. Выходцеву, истинная композиция поэмы: "...первая часть поэмы, написанная до декабря 1942 года, то есть до того, когда наши войска приостановили войска противника по всему фронту, правдиво отражает напряженность битвы именно первого этапа войны".

В главах второй части "передана высшая напряженность борьбы. Время действия - 1942 - 1943 годы, то есть период всемирно-исторических боев под Сталинградом" (стр. 181).

"Третья часть поэмы уже целиком посвящена победоносному наступлению Советской Армии" (стр. 183).

Говоря о главе "Бой в болоте", критик сообщает, что "в заключительной части главы дается характеристика особенностей дальнейшего развития поэмы: "Бой иной, пора иная". Это и есть поворот в развитии событий, а следовательно, и сюжета и композиции поэмы".

Напомним читателю весь этот отрывок из "Боя в болоте":



Пусть тот бой не упомянут
В списке славы золотой,
День придет - еще повстанут
Люди в памяти живой.

И в одной бессмертной книге
Будут все навек равны -
Кто за город пал великий,
Что один у всей страны,

Кто за гордую твердыню,
Что у Волги у реки,
Кто за тот, забытый ныне,
Населенный пункт Борки.

И Россия - мать родная -
Почесть всем отдаст сполна.
Бой иной, пора иная,
Жизнь одна и смерть одна.





Мы привели столь пространную выдержку, чтобы читателю и без наших комментариев стало ясно, что Твардовский здесь меньше всего был озабочен "характеристикой особенностей дальнейшего развития поэмы", а горячо высказывал свою заветную мысль: все достигнутое сотворено советскими людьми сообща, и поэтому никто не должен быть обойден памятью и благодарностью!

Еще удивительнее в вышеприведенном рассуждении П. Выходцева слово "следовательно": в реальной жизни совершился поворот в развитии событий, следовательно, поворот произошел и в сюжете и композиции поэмы.

Просто было бы жить математикам, если бы они "доказывали" теоремы путем... объявления их аксиомами.

стр. 128


--------------------------------------------------------------------------------

Сводить композиционное построение "Книги про бойца" к художественному иллюстрированию сменявших друг друга этапов войны - затея механистическая, ни на шаг не подвигающая нас в анализе поэмы. Внутренняя организация "Василия Теркина" не может быть раскрыта подобными приемами исследования.

П. Выходцев привел превосходные слова Щедрина о необходимости для художника, рисующего типы из "народной среды", "разглядеть то нравственное изящество, которое они в себе заключают".

Слова эти заставляют призадуматься. Если отнюдь не прекраснодушный Щедрин полагал, что даже во мраке, в котором в его времена ютились эти люди, за всеми случайными наносами, которые неминуемо откладывались на них тогдашней действительностью, вдумчивому автору должно было открыться нравственное изящество, то насколько больше оснований предполагать это качество в обступающих нас людях!

Однако существует и такая точка зрения, по которой наиболее верным проявлением живейшей близости героя народу считается грубоватая простоватость, подчас переходящая в откровенную примитивность. Изящество же в этом случае почитается синонимом болезненной утонченности или даже претенциозности и изломанности.

Эта путаница понятий сквозит и в работах о Твардовском. Понимая, что перед ними явление подлинно народное, исследователи соответственно со своим понятием о народном характере так щедры на похвалы простоте и бесхитростности Теркина, что, право же, не поздоровится от этаких похвал.

"Василий Теркин неутомим и бодр в любых обстоятельствах..." - утверждает Е. Люба-рева, забывая хотя бы про то, как раненый и попавший под огонь своих батарей "Теркин сник. Тоска согнула", и не замечая, что мнимая теркинская "постоянная ясность" в дни тягчайших испытаний народных вовсе не располагала бы читателей к герою.

Вот мы читаем у П. Выходцева, что герой "каждый свой поступок соизмеряет с тем, насколько он способствует освобождению родины", что "выполнение своего воинского и гражданского долга осознается Теркиным как неотложная, первостепенная задача", что, "постоянно ощущая себя представителем великого народа, Василий Теркин свои действия ставит в связь со всем, что делается "на свете", и т. д.

И вдруг в памяти возникают горестно-недоуменные строки самого поэта:



И все похоже, все подобно
Тому, что есть иль может быть,
А в целом - вот как несъедобно,
Что в голос хочется завыть.
Да неужели в самом деле
Тоска такая все кругом...





("За далью - даль")

стр. 129


--------------------------------------------------------------------------------

С поэзией - да и вообще с литературой - при подобном анализе1, которым нередко грешат и П. Выходцев и Е. Любарева, происходит то же, что с морской царевной из стихотворения Лермонтова. Царевна была прекрасна в родной стихии, - "в косу вплелася морская трава, синие очи любовью горят, брызги на шее, как жемчуг, дрожат". Но вот ее ловко ухватили за косу и беспощадно вытащили на сушу, и тут с ней произошло нечто ужасное:



Пена струями сбегает с чела,
Очи одела смертельная мгла.
Бледные руки хватают песок;
Шепчут уста непонятный упрек...






--------------------------------------------------------------------------------

1 Вопиющим примером такого "анализа" является брошюра В. Воробьева "Идейное содержание и художественные особенности поэм А. Твардовского" (Одесса, 1957). Об этом достаточно говорилось в фельетоне Л. Лазарева "Вторая проблема третьей линии" ("Литературная газета", 8 октября 1957 года). К сожалению, в этой брошюре есть еще одна прискорбная особенность, которая станет читателю ясной из следующего сравнения:



"Он (поэт. - А. Т.) стремится сохранить колорит устной народной речи... В области лексики это сказывается в употреблении "просторечных" слов и выражений: "корежить хлеб штыком", "ввалился", "уважь", "дескать", "бомба-дура"; поэт охотнее употребит такую народно-разговорную форму, как "утрет слезу", чем "вытрет слезу", "может статься" вместо "может быть", "толкуют" вместо "говорят", "пенять" вместо "жаловаться", "похоже" вместо "вероятно". Такие слова придают речи живость, экспрессивность".
(Е. Любарева, Александр Твардовский, "Лекции по истории русской советской литературы", изд. МГУ. кн. 3. 1953, стр. 87 - 88").
"Поэт не боится употреблять "просторечные" слова и выражения. Таковы "корежить хлеб штыком", "ввалился", "уважь", "дескать", "бомба-дура". Он использует такую народную разговорную фразу, как "утрет слезу", вместо "вытрет слезу", "может статься" вместо "может быть", "толкуют" вместо "говорят", "пенять" вместо "жаловаться", "похоже" вместо "вероятно". Такие слова придают речи динамичность и простоту".
(В. Воробьев, стр. 54).

"В связи с изменением содержания образа изменяются и средства характеристики. Если в первых главах поэт характеризует Василия Теркина преимущественно таким определением, как "просто парень", "молодец", "добрый малый", "балагур" и т. п., то примерно со второй половины поэмы преобладают определения "воин", "богатырь", "чудо-человек", "Человек" с большой буквы и т. д.".
(П. Выходцев. Особенности типизации в поэмах А. Твардовского, "Звезда", 1954, N 1, 170).
"Процесс идеологического роста Теркина находит свое отражение в художественных средствах характеристики. Если в первых главах автор характеризует Василия Теркина преимущественно такими определениями, как "просто парень", "молодец", "добрый малый", "балагур" и т. п., то примерно со второй половины поэмы преобладают уже определения "воин", "богатырь", "чудо-человек", "Человек с большой буквы" (!!) и т. д.".
(В. Воробьев, стр. 45).










стр. 130


--------------------------------------------------------------------------------

А виновник этого превращения с простодушным удивлением вопрошает свидетелей случившегося:



Что ж вы стоите смущенной толпой?
Али красы не видали такой?





Ведь все поэтическое очарование образа Теркина в том и состоит, что верные мысли, которые обнаруживает в поэме П. Выходцев, не существуют в ней в "чистом", дистиллированном виде, - они неотделимы от личности героя и являются нам такими, какими он их воспринял, какими они ему дороги.

И даже когда автор открыто врывается в повествование со своими собственными раздумьями, он это делает потому, что Теркин, как говорит Твардовский, -



...земляк мой и, быть может,
Хоть нимало не поэт,
Все же как-нибудь похоже
Размышлял.





Щедринское выражение "нравственное изящество" как нельзя лучше пристало герою "Книги про бойца". Ведь это свойство характера - не помеха озорной шутке, подчас весьма забористой. Надо думать, что, говоря о нем, Щедрин меньше всего имел в виду, скажем, бедную Лизу и подобных ей чувствительных героев.

Нравственное изящество Теркина - в органичности для него чувства сыновнего долга перед родиной, в том, что в его душе всегда готова, выражаясь слогом поэта, "проклюнуться" способность сейчас, сию минуту, без фразы и позы совершить подвиг или принять на себя лишнюю тяготу ради других.

Оно - ив той чуткости, с которой он ведет себя в истории с "осиротевшей" гармонью, и в том, как выбирается он из избы, чтобы не стеснять хозяев, встретившихся после разлуки и перед новой разлукой, и в его готовности уступить славу однофамильцу, и в том, как рассказывает он про солдата-сироту.

Иллюзию простоватости и прямолинейности Теркина опровергнуть тем важнее, что за нее охотно цепляются все, кто почему-либо хочет представить его просто традиционным бывалым русским солдатом с его неизменными молодцеватостью и сметкой.

Нет, дореволюционному солдату, при всех его привлекательных чертах, отнюдь не было свойственно то раскованное духовное богатство, которое слышится внимательному читателю в Теркине: последний куда "больше знал и видел", чем его предшественник!

Нельзя же, в самом деле, принимать органическую нелюбовь героя поэмы к громким трескучим словам за доказательство его безыдейности! Ведь образ Теркина совершенно неотделим от патетики великой освободительной борьбы с захватчиками, патетики глубоко идейной - в самом высоком смысле слова. Мироощущение советского человека, воюющего с фашизмом, присуще герою "Книги про бойца" как нечто само собой разумеющееся, прочно заложенное в его характере.

стр. 131


--------------------------------------------------------------------------------

Совершенно прав, по-моему, П. Выходцев, когда пишет, что в литературной критике послевоенных лет "...прозвучали нотки растерянности, недоумения в связи с некоторыми новыми чертами в творчестве поэта. Порой проявлялось непонимание или нежелание понять своеобразие и сложность тех творческих поисков и мотивов, которые были вызваны особенностями времени и роста поэта" (стр. 359).

Даже в такой интересной статье, как "Александр Твардовский и его книга про бойца" А. Макарова, мы рядом с уведомлением о том, что "автор этой статьи еще не находит в себе сил для полной и объективной оценки всего сделанного поэтом" после войны, находим трафаретную скороговорку: "...на многие стихи послевоенных лет легла какая-то печать душевной усталости.

В ряде стихов, посвященных теме войны, естественное настроение скорби, печали, горечи понесенных утрат оказывается непреодоленным, не мобилизующим, а расслабляющим. Поэт как бы находится в состоянии некоторой растерянности перед тем опустошением, которое произвела война в его сердце, и ее "жестокая память" заслоняет в его зрении новые явления живой действительности".

А. Макаров - критик, которого обычно никак нельзя упрекнуть в стилистической безликости, - здесь совершенно неузнаваем. Мы понимаем, что он хотел сказать, но, право, он только дает лишний козырь в руки своим оппонентам: ведь "мобилизующее настроение скорби, печали" весьма похоже на пародийное изречение Ильфа и Петрова, что советская колыбельная песня должна будить!

Подобный промах, кстати, совершает и П. Выходцев, сказавший про "Дом у дороги", что это плач, но "плач мужественный". Однако здесь стилистическая неряшливость не может заслонить от нас того, что автор книги придерживается несравненно более верного взгляда на послевоенные стихи Твардовского, чем А. Макаров.

Уже в знаменитой главе "Гармонь" Твардовский писал:



И забыто - не забыто,
Да не время вспоминать,
Где и кто лежит убитый
И кому еще лежать,

И кому траву живому
На земле топтать потом,
До жены прийти, до дому, -
Где жена и где тот дом?





"Забыто - не забыто, да не время вспоминать... Я не то еще сказал бы - про себя поберегу..."

Да, в самую страдную пору опустошительной, кровопролитной войны и в самом деле, говоря словами А. Макарова, "чувство гражданского долга побуждало Твардовского обращаться к читателю... не со словами боли и печали".

стр. 132


--------------------------------------------------------------------------------

Но не вернуться после войны к тому, о чем раньше упоминалось лишь обмолвкой, поэт не мог - и потому, что, не осознав всю меру народного горя в дни войны, нельзя понять и все величие народного подвига, и по причине нравственной, народно-этической.

Для нового, социалистического общества, созданного усилиями нескольких поколений, особенно естественно обращаться благодарной памятью к этим людям, а не стремиться "прожить без них в своем отдельном счастье", по выражению А. Твардовского.

Народ не забывает своих верных сыновей, как бы ни был затерян след их честных дел. За последние годы мы были свидетелями того, как, спустя много лет после окончания войны, родина позаботилась и об увековечении памяти многих павших героев, подвиги которых с течением времени открылись нам во всем своем величии, и о достойном награждении тех, кто жив и поныне, но по скромности своей не напоминал о своих заслугах. Сбываются слова, сказанные в дни войны в "Книге про бойца":



День придет - еще повстанут
Люди в памяти живой.





И в этом проявляется высочайший гуманизм народа нашего и поэта, им порожденного.

Исследователи же творчества Твардовского часто изображают этого поэта человеком, который так же прикован взглядом к теме войны, как герои древнего мифа - к леденящим глазам чудовищной Медузы-Горгоны.

Даже П. Выходцев временами пугается, не очень ли "безотраден" колорит "Дома у дороги", и пытается истолковать поэму "повеселее":

"Закончилась война. Солдат возвратился домой. Вместо дома он нашел пепелище, семья угнана врагом, все разграблено, разрушено, сожжено. Но он отстоял самое дорогое - родину. И поэтому недолги были горькие размышления Сивцова: он снова начал строить. И снова радостный свободный труд, как и прежде, стал для него содержанием жизни и счастья".

"Недолги были горькие размышления Сивцова"! Так говорится о человеке, потерявшем семью и детей, не говоря уже о прочих его бедах.

Это досадное отступление с верной позиции на вульгаризаторскую, к сожалению, не единственное у П. Выходцева.

Сравнивая с одним фольклорным произведением описание того, как после ухода мужа на войну Анна Сивцова сама докашивает лужок, он пишет:

"Почти аналогичная ситуация: одинокий тяжелый труд, воспоминание в связи с этим о муже. И, пожалуй, только этой традиционной связью можно объяснить, что в качестве орудия труда выступает в поэме не современная сельскохозяйственная машина, а коса" (стр. 348 - 349).

стр. 133


--------------------------------------------------------------------------------

Так, то ли наивно пытаясь защитить Твардовского от "критиков, упрекающих поэта в том, что он будто бы отходит здесь от правды жизни", то ли желая "покрепче привязать" творчество поэта к народному, П. Выходцев принимает всерьез аргументацию вульгаризаторов и лишь потом, спохватясь, робко оговаривается:

"К тому же и в реальности не могло быть иначе: Сивцов косит траву в воскресенье, около дома" (стр. 349).

Вообще временами П. Выходцев обнаруживает, так сказать, критический дальтонизм и путает истинные цвета и оттенки тех или иных поэтических картин: "Весь эпизод с переправой (речь идет об одноименной главе. - А. Т.) подан в нарочито шуточной манере..." (стр. 192).

"...здесь большую роль играет юмористическая окраска всей главы", - говорится о главе "Смерть и воин" (стр. 273).

П. Выходцев цитирует строки из стихотворения "Дом бойца" о солдатской мечте вернуться в освобожденное село, в родной дом:



На крылечке том с усмешкой
Притаиться, замереть.
Вот жена впотьмах от спешки
Дверь не может отпереть.

Видно, знает, знает, знает,
Кто тут ждет за косяком!..
"Что ж ты, милая, родная,
Выбегаешь босиком?"





"Сцена изображена настолько живо, - пишет критик, - что мы даже слышим голос этой женщины, ненароком угадавшей спрятавшегося "гостя": "Знаю, знаю, кто там спрятался!", видим торопливые ее движения впотьмах, слышим, как, обнимая ее, муж ласково укоряет: "Что ж ты, милая..." И здесь оказывается неслучайным это трехкратное повторение "знает": именно благодаря этому и именно в данном случае вся сцена заиграла по-особому живо, и слова эти, словно произнесенные самой героиней и дающие возможность почувствовать даже немного лукавую интонацию в ее голосе, хорошо подчеркивают характеры героев и их взаимоотношение" (стр. 315 - 316).

Сцена эта, и правда, очень выразительная. Только выражает она совсем не те чувства, какие описал П. Выходцев и какие были бы уместны совсем в других обстоятельствах - скажем, в мирные времена при возвращении мужа после недолгой отлучки. А женщина, все на свете передумавшая за время военной разлуки и почти обмершая от нежданной радости, вряд ли издаст лукавое восклицание: "Знаю, знаю, кто там спрятался!" И сами эти слова - "знает, знает, знает" - передают нам не ее возглас, а скорее напряженность этой сцены, удары бешено колотящегося сердца, томительную проволочку с заупрямившейся дверью.

Мы останавливаемся на этих ошибках П. Выходцева потому, что это, к сожалению, не только его личная беда.

стр. 134


--------------------------------------------------------------------------------

Есть у Твардовского стихотворение "Признание":



Я не пишу давно ни строчки
Про малый срок весны любой;
Про тот листок из зимней почки,
Что вдруг живет, полуслепой;

Про дым и пух цветенья краткий,
Про тот всегда нежданный день,
Когда отметишь без оглядки,
Что отошла уже сирень;

Не говорю в стихах ни слова
Про беглый век земных красот,
Про запах сена молодого,
Что дождик мимо пронесет,

Пройдясь по скошенному лугу;
Про пенье петушков-цыплят,
Про журавлей, что скоро к югу
Над нашим летом пролетят;

Про цвет рябиновый заката,
Про то, что мир мне все больней,
Прекрасный и невиноватый
В утрате собственной моей;

Что доля мне теперь иная,
Иной, чем в юности, удел, -
Не говорю, не сочиняю,
Должно быть - что ж? - помолодел!

Недаром чьими-то устами
Уж было сказано давно
О том, что молодость с годами
Приходит. То-то и оно.





Удивительное по прозрачности красок стихотворение, где за картинами природы, как за облетающей осенней рощей, сквозит иная даль - вся человеческая жизнь, единственная, дорогая и неповторимая!

Вся вереница образов, рождающихся, казалось бы, совершенно независимо один от другого, на самом деле аккомпанирует мыслям человека о собственном существовании. Полуслепой еще листок... краткий дым и пух цветенья... незаметно "отошедшая" сирень... скошенный луг... цыплята... отлет журавлей... и наконец - закат, да еще рябиновый, напоминающий о поздней осени, о заморозках, о близости зимы.

В "Признании" мудро сочетаются горькое предчувствие старости и ироническая усмешка по адресу тех, кто говорит об этом с преувеличенным сокрушением, рядясь в эту тему, как в красивую одежду, и сочиняя те чувства, которые, когда они в действительности появляются, человек высказывает редко и неохотно.

Стихотворение завершается грустной шуткой, и последние слова звучат как затаенный, подавленный вздох.

А вот как объяснял смысл этого стихотворения один критик:

"Оказывается, что наступление зрелости, возмужалости не только не убавляет, а, наоборот, укрепляет и обостряет ощущение своей молодости, полноводья своих чувств, кипения всех своих сил,

стр. 135


--------------------------------------------------------------------------------

для применения которых у нас открыты неоглядные просторы. Оказывается, что



...молодость с годами
Приходит. То-то и оно.





Не проходит, а приходит! Вот, оказывается, в чем суть чувства зрелости у нашего человека, и поэт стремится раскрыть его перед читателем во всей новизне и неожиданности" (Б. Соловьев, Поэзия и жизнь, М. 1955, стр. 54).

П. Выходцев справедливо заметил, что исследователю так же трудно говорить сейчас о поэме "За далью - даль", как и тем, кто присутствовал при постепенном, глава за главой, рождении "Василия Теркина".

Задача эта тем труднее, что в своем новом создании А. Твардовский идет принципиально иным путем, нежели в других своих поэмах.

"... повесть не повесть, дневник не дневник, а нечто такое, в чем явятся три-четыре слоя разнообразных впечатлений... - размышлял некогда поэт об одном своем прозаическом замысле. - Предчувствуется большая емкость такого рода прозы. Чего-чего не вспомнить, не скрестить и не увязать при таком плане! Дело только в том, чтоб, говоря как будто про себя, говорить очень не "про себя", а про самое главное".

Подобной же попыткой в поэзии и представляется нам "За далью - даль". Только явным непониманием этого специфического замысла и недоверием ко всякому иному роду поэм, кроме чисто эпического, можно объяснить упрек Твардовскому, что он "отказался от введения героя и сам(!) встал на его место" и тем самым "повернулся к читателю не самой сильной стороной своего таланта" (С. Васильев, Надо сметь, "Литературная газета", 15 июля 1958 года).

Но ведь в том-то все и дело, что, "говоря как будто про себя", автор поэмы в действительности ведет речь "очень "не про себя", а про самое главное" в жизни своих соотечественников, будь то величественный поединок советского человека с Ангарой или скромное с виду житье-бытье таежных новоселов - "нелегкий труд и отдых сладкий, уют особенной цены, что с первой детскою кроваткой у голой лепится стены".

Поэма не кончена, автор захвачен поисками неизведанных путей, и вряд ли стоит скоропалительно судить сделанное им и подавать опрометчивые советы.

Но разве можно узнать создание поэта в таком истолковании?

* * *

Александр Твардовский не обделен похвалами. Он поистине при жизни "в классики намечен, почти уже увековечен". И тем не менее, как мы видели, некоторые мотивы и образы, к которым сам автор горячо привержен, до сих пор не раскрыты с должной глубиной и проникновением. Досадно, что этот упрек относится и к полезному очерку Е. Любаревой, и к серьезной научной монографии П. Выходцева.

стр. 136