Ночной отдых у костра - стародавний, поэтический "мир" тайги. Где-то шумят вершины кедров, - там всегда, даже в летний зной, студено, - а здесь у корневищ по-домашнему уютно и тихо. Перед покрасневшими от смолевого дыма глазами покачивается котелок, завороневший на пламени; потянет из лога пресной сыростью суглинка, засветится вдруг вершина далекой сопки - пройдет на вновь открываемый рудник автоколонна, завернет на огонек новый человек - зоотехник из соседнего колхоза, инженер, охотник... А каких только историй, рассказов, крепких, неприбранных в словесной вязи суждений не выскажет на этом "миру" таежный человек!

В такой ночной беседе с земляками, охотниками Чулымской тайги, и услышал Георгий Марков ясное мнение о труде писателя: "Книга - это все равно, что человеческий голос в тайге. Чем громче голос, тем продолжительней эхо".

На голос в тайге идет заплутавшийся новичок-геолог, звук голоса бодрит и охотника-промысловика, месяцами пропадающего в таежной сердцевине, и неутомимых старателей, основывающих новый прииск. И особенно нужен людям голос писателя, - весть о богатеющей свершениями и взлетами жизни всего советского народа, голос, близкий рядовым труженикам, помогающий их созидательной энергии. И им обидно, если этот долгожданный голос - книга - звучит слабо, затухая где-то в мелколесье, срывается на болтливость, неверные тона.

Мужественный и задушевный голос самого Г. Маркова, особенно прозвучавший в романе "Строговы", дошел, сохранив свои характерные интонации, до самой глухой сибирской заимки, до людей, принимавших писателя как своего у таежных костров. Об этом красноречиво говорят письма читателей, статьи почти во всех сибирских газетах я журналах, отметившие появление его романов. Но не только в сибирской стороне звучит этот голос. Книга писателя-сибиряка переведена на многие языки народов СССР, вышла отдельными изданиями в Чехословакии, Румынии, Болгарии, ГДР.

Однако в нашей критике еще ждет решения вопрос: что нового внесли в изображение народной массы Сибири, Дальнего Востока по сравнению с произведениями первоначинателей "сибирской" темы -

стр. 137


--------------------------------------------------------------------------------

Н. Наумова, И. Омулевского, Г. Гребенщикова, Г. Мачтета, С. Елпатьевского, раннего В. Шишкова - такие романы, как "Хребты Саянские" С. Сартакова, "Амур-батюшка", "К океану" Н. Задорнова, "Даурия" К. Седых, "Строговы" Г. Маркова? Материал накоплен обширный, сложилась какая-то новая идейная концепция.

В чем, на наш взгляд, новизна этой концепции, этого нового взгляда на Сибирь, на характер сибиряка, как он выразился в "Строговых" и в других произведениях Г. Маркова? Какие жизненные впечатления определили эти находки?

* * *

Идейные искания Г. Маркова, образы "Строговых" почти всегда находят свою опору в событиях, пережитых писателем лично, в выводах, сделанных им не "на основе более или менее длительных наблюдений", а выношенных непосредственным участием в делах и буднях, самой жизни. Г. Марков - враг всяческого "переслащенного народолюбия", которое порой в разных оттенках сказывалось в старой литературе о Сибири. Вот разговаривают два сибирских интеллигента в рассказе "В теснине" популярного бытописателя Сибири Г. Гребенщикова, брат и сестра Коровины, намеренно заточившие себя в глухое таежное село: "Нет, если только понять, если прочувствовать и понять всю жизнь в ее целом, то это самое "хорошо" - то всегда с нами. Вот я сидел тут без тебя и философствовал: а что, мол, было бы, если бы я был в шумном городе?.. Было ли бы лучше?.. И заключил, что нет... Там столько соблазнов, недосуга... Разве всякий человек, несмотря на его звание, состояние и происхождение, не может любоваться красотою, например, нашей реки... Ведь мыс тобою вот говорим же о высоких материях, где-то у черта на куличках, в горном ущелье... И всякий мужик по-своему мог бы говорить то же самое..."1.

Но уже в юности Г. Марков (род. в 1911 году) видел, что ограничена врачующая сила чудесных сибирских пейзажей, что жизнь притупляет в заботе о хлебе насущном восторженность, ростки эстетического любования, укорачивает "чистые", беззаботные радости. Отец, Мокей Фролович, страстный охотник-медвежатник, часто брал его в тайгу, вместе с ним он обошел все повороты и берега Чулыма, лесные диковинные глухомани. Но детство кончилось сразу, без смягчающих "переходов" отрочества перешло во взрослость: как ни щедра была кормилица-тайга, нужда заставила Мокея Маркова сдать сына в пастухи к местному богатею.

Праздного, прекраснодушного созерцания красоты реки, которое, по словам героев Г. Гребенщикова, способно захватить равно и интеллигента и мужика, не выходило. Однажды на стадо напали волки и зарезали несколько овец. Хозяева прискакали из села, накинулись на пастухов и жестоко избили их. Правда, юному Маркову попало


--------------------------------------------------------------------------------

1 Г. Гребенщиков, В просторах Сибири, СПб. 1913, стр. 214 - 216.



стр. 138


--------------------------------------------------------------------------------

меньше, чем его напарнику, круглому сироте: побаивались отца, первого силача, уважаемого на селе человека.

Это был 1924 год, поворотный в судьбе будущего писателя благодаря двум событиям. В этом году в село приехали шефы - студенты Томского университета, создали комсомольскую ячейку, в которую в числе первых трех комсомольцев был принят Георгий Марков. И, во-вторых, в этот год произошло первое "литературное" крещение.

...Возмущенный, взбудораженный несправедливыми побоями хозяев четырнадцатилетний комсомолец "взялся за перо". Вскоре в газете "Томский крестьянин" была напечатана заметка "Волки одолели", где речь шла "о расплодившихся волках и о распоясавшихся кулаках". Работники волисполкома, приехавшие расследовать этот случай, привлекли кулаков к судебной ответственности. На волков же была организована грандиозная облава с участием жителей пяти деревень.

"А я, - рассказывал впоследствии писатель, - увидев силу печатного слова, стал с тех пор активным селькором. Это событие определило всю мою последующую жизнь".

Корреспонденции, заметки деревенского комсомольца с этих пор зачастили в сибирских газетах "Томский крестьянин", "Красное знамя", "Путь молодежи". Конечно, это еще не литература в подлинном смысле слова. Как и первая заметка, они писались не с целью рассказать "о времени", а, так сказать, что-то сугубо практическое сделать "для времени", для улучшения работы, жизни своих земляков. И в этом их участии в народной жизни - большое, не всегда осознанное значение данного периода для писателя. Утрачиваются отдельные подробности жизни в селе, "радости, за которыми не следует раскаяния, - радости детства" (Л. Сейфуллина), проходят, но эта исподволь вошедшая близость к родине остается в душе человека навсегда, переходит в его дела.

С детских, юношеских лет теснились в воображении Г. Маркова впечатления, картины, не встречавшиеся в хрестоматийных стихотворениях и рассказах о Сибири. И тот идеализированный образ сибиряка, который нарисовал не без влияния теоретиков областнической литературы И. Омулевский, -



Политичность дипломата
В речи при чужом,
Откровенность, вольность брата
С истым земляком,
Страсть отпетая к природе -
От степей до гор,
Дух, стремящийся к свободе,
Любящий простор...
Страсть отстаивать родное,
Знать: да что, да как?
Стойкость, сердце золотое, -
Вот наш сибиряк! -





канонические черты его как-то сразу ломались при столкновении с реальными картинами бедности, угнетения. Ощущалась досадная,

стр. 139


--------------------------------------------------------------------------------

существенная неполнота во всем этом. "Всплывали такие сцены: к нам в избу собирались охотники, потом пришел кто-то из политических ссыльных; отец велел матери закрыть окна подушками, на стол поставили самовар, жареную рыбу, и началась беседа", - вспоминал впоследствии Г. Марков. Не умещались эти картины сходок в рамки областнической литературы. И когда тот же И. Омулевский - хороший, демократический писатель - в стихотворении "При разливе Оби", описав богатства реки и тайги по ее берегам, с пафосом восклицал;



Не дивись: тут запасы несметные
Всякой рыбы в глубоких водах...
И пускай эти воды заветные
Будут вечно в сибирских руках -





то это снова не удовлетворяло. Что значит "сибирские руки"? Областники видели в "крепких сибирских руках" хватку "сильного духом" кулачества, старожилов-кержаков, не замечая, что кержаки сами являются эксплуататорами труда новоселов, разорившихся односельчан.

Но, с другой стороны, Г. Марков, как и многие другие советские писатели, не мог принять и другую тенденцию в литературе о Сибири. В чем она заключалась? Об этом ярче всего говорят ранние произведения В. Шишкова.

"Русь поднялась корявая и нескладная, с звериным обличьем, с тоскующими добрыми глазами, изъедающая и растлевающая себя, дремучая, седая Русь, дикая в своей тьме, но такая близкая и родная сердцу", - такой виделась Сибирь писателю в ранней повести "Тайга". От Урала, рвущего надвое закаты, от Саян, полукругом, сторожевым пикетом охвативших степи с юга, до косматых дебрей приамурской тайги легла в воображении писателя страна темной звериной жестокости, управляемая своими законами. И хоть больно ранила чуткое сердце В. Шишкова эта тьма, но просвета, исхода из нее ему часто не виделось. Этот мрак, эти земляные инстинкты, "тайное тайных" цепко держат таежного человека. Не вырваться из этого круга. Как ни мечись, жизнь идет в тех же берегах. Не выдержал было герой "Тайги" Устин дикой жизни, не захотел остаться в родной Кедровке после одного особенно жестокого преступления. Но природа, земля не отпускает его.

"Гром удар за ударом кроет все таежные ночные голоса, гудит на всю тайгу и, спустившись в низины, раскатисто и злобно рычит.

Молния сияет синим светом беспрестанно. Звериное чутье по дороге Устина гонит в родную Кедровку.

- Согрешил... мужиков в беде бросил... Возворочусь... - стонет Устин, обессиленно переплетая во тьме старыми, страхом связанными ногами.

"Согрешил, согрешил", - ликует темный рев тайги, и, настегивая Устина свистом, гамом, хохотом, гонит вон из своего царства".

Силы темноты, биологических инстинктов преувеличивались, жизненный материал редко бывал освещен мечтой, проницательным

стр. 140


--------------------------------------------------------------------------------

взглядом в будущее. При всей разнице между идеализацией "хозяйственной сибирской руки" (Н. Ядринцев, Г. Потанин) и воспеванием Сибири как мрачного, страшного мира, освещенного отблесками каторги, стычек из-за золота и т. д. (С. Елпатьевский "Абаканская степь", В. Шишков "Тайга", "Ватага"), между ними было общее в главном. И у тех и у других Сибирь выглядела оазисом, где словно не действовали законы социального неравенства, законы революционной борьбы. Даже самый зоркий из народнических писателей Н. Наумов, рассмотрев растущую в селе классовую дифференциацию, ограничивался нередко обличением "нечестных", аморальных путей наживы.

Мы ни в коей мере не принижаем заслуг прежней литературы, давшей яркие картины разных сторон сибирской жизни, согретые неподдельным гуманизмом. Но одно оставалось совершенно неясным во всем этом: как могла подобная кроткая, или дикая, каторжная, или образцово-кулацкая Сибирь породить в годы революции столь обширное партизанское движение? Как она стала неотъемлемой частью революционной России?

И особенность произведений Г. Маркова, С. Сартакова, Н. Задорнова, К. Седых, общая им всем, пожалуй, состоит в том, что впервые главное место в изображении Сибири заняло не всесилие тьмы, не кротость и пассивность мужика, не воспевание благоденствия крепкого хозяина, бытовых картин с неизменными "ржаными пельменями", а то светлое, революционное, что вливалось в общерусскую революционную борьбу своими особыми путями. Сложился характерный тип романа - родословной революции, - показывающий (обыкновенно через историю семьи) этапы зарождения и развития революционного сознания и борьбы в глубинах народной жизни. Роман "Строговы" (1935 - 1946) - история семьи, рядового сибирского села с 1902 по 1917 год - воплотил в себе многие характерные черты новой концепции, полемичной по отношению к некоторым прежним изображениям Сибири.

* * *

"В средней полосе Сибири первые заморозки начинаются уже в конце августа... Незаметная, но хлопотливая и суетная жизнь течет в тайге в эти погожие дни и звездные, гулкие ночи. С глубоких озер поднимаются караваны гусей, уток и лебедей и направляются в далекий путь. Жалобно курлыча и повизгивая, как несмазанные колеса тяжелого дормеза, летят на юг длинные вереницы журавлей. Под стаями птиц тянутся тысячеверстные просторы земли...

И в это же самое время, когда улетают залетные птицы и уходят пришлые звери, постоянные жители тайги ищут сытной зимовки... Ранним утром ясного сентябрьского дня Матвей и дед Фишка отправились на охоту. Каждый год в эту пору они уходили с пасеки в глубь тайги..."

Здесь в селе, метко названном Волчьими Норами, на рубеже XIX и XX столетий жизнь течет еще патриархально, словно вдали от рево-

стр. 141


--------------------------------------------------------------------------------

люционного шляха. Приходит осень - Матвей Строгов и его дядя Финоген Теченин выходят на охоту. Весна - начинается медосбор, конец лета - сбор кедрового ореха и т. д. Старится человек, и вот уже эти заботы переходят к сыну: "теперь твоя очередь нужду на кулак мотать..." Кажется, и сама жизнь людей в этих краях определяется не социальными законами, а этим естественным законом природы, сменой ее времен года, сезонностью добывания ее даров. "Чредой приходит сон, чредой приходит голод", - люди в Волчьих Норах, как птицы и звери в окружающей, накрепко отгородившей их от всего света, тайге всецело усвоили ритм этой последовательности, извечного чередования природы. Наработавшись за день, они так же естественно, как трава, наколыхавшаяся на ветру, засыпают.

Г. Марков начинает летопись движения массы с ее изначального состояния, с той нерасчленности классовой, родственной общины, которую так любили приукрашивать писатели-областники. И, воссоздавая ее, он вовсе не отбрасывает так называемого "местного колорита", своеобразного сибирского характера. И его герои - Матвей Строгов, дед Фишка, пожалуй, не меньше шишковского Устина привязаны к своей тайге.

Вот Матвей, вернувшись со службы, не выдержав чинного сидения за праздничным столом, выбегает в тайгу. "Матвей улыбнулся. Здесь были совсем юксинские запахи. От невысохшего озерка несло плесенью, густые заросли белоголовника дышали медом, от черемушника пахло чуть-чуть горьковатым. Не хватало только запаха смолы. Прошли годы, а Матвей помнил, как пахнет юксинский кедровик в эти жаркие дни.

- Стосковался, Матюша? - спросил мальчуган.

- Стосковался, Денис! Стосковался, брат! - ответил Матвей, не скрывая слез, заблестевших в уголках глаз".

И все Строговы - немножко с диковинкой, с какой-то озорной неугомонностью. Старый дед Фишка! Сколько раз в селе начинали поговаривать, что слег старый охотник, кажется - и не встанет, а он снова поднимался и опять "кружил по тайге". И круги эти - по семьдесят, восемьдесят верст!.. "Умру, а ногой дрыгну!" - постоянно шутит он. Вот отец Матвея - Захар, поражающий сноху Анну, взятую из бережливой, скупой семьи Юткиных, небывалой щедростью. Увидел он как-то в городе у ворот казармы солдат, скучно жующих черный хлеб.

"Захар молча повернулся, торопливо пошел через дорогу в лавку.

Анна внимательно рассматривала солдат, вглядывалась в невеселые, задумчивые лица и думала о муже.

Через несколько минут дверь лавочки широко раскрылась, и на пороге с охапкой саек появился Захар.

- Господи, да он совсем рехнулся! - ужаснулась Анна, видя, что свекор направился к солдатам.

А Захар подошел к ним, положил сайки на бревна и сказал просто:

- Угощайтесь, ребята..."

И это при повседневной бережливости, при сознании - "у нас

стр. 142


--------------------------------------------------------------------------------

в дому больше недостатки". Жизнь, правда, отпускает этим щедрым сердцам слишком мало средств на добрые порывы, но "норовистость", желание противостоять ее принижающей силе очень крепки в этих людях. Проникающие в "вольное" село законы волчьей капиталистической жизни еще никак не могут подчинить себе широкие, живые натуры. Вдруг что-то словно толкает их, мелькнет задорная искорка в глазах - и мужик пошел куролесить, дарить в дружбе немногие свои деньги. Исход находила какая-то теплая струя в бедняке, не задавленная ни тяготами, ни поборами, ни растлевающей моралью собственничества. И пристально наблюдающая за непоседливостью Строговых Анна не раз сокрушается: "Гляжу на вас с Матюшей - и чудно мне становится. Крестьяне вы, на земле живете, а настоящей прилежности к крестьянскому делу нет у вас".

Г. Марков глубоко проник в необычный характер сибиряка тех лет, сложившийся в тяжелой борьбе с природой. И Матвей, плачущий при возвращении в свой суровый край, и старик Фишка, лукавый, выносливый, подвижный, как мотылек среди тяжеловесных угрюмоватых бородачей, и сама Анна - все они слишком много сил вложили в освоение тайги. Из "тесной", малоземельной Тамбовщины пришли их отцы и деды сюда. Тайга манит свободой, простором, даровой дичью, рыбой, слухами о небывалых удачах, возносивших вчерашнего голыша на высоту благополучия. Но попробуй найти землицы для пашни... Сколько сил кладут люди, сколько пота и хребтового мужицкого труда вбивают они в нее, вырывая корневища, выжигая деревья, прежде чем тронуть ее - холодноватую, но и желанную сибирскую землицу - сохой! Щедрое, но непостоянное счастье охотничьего, золотого промысла и скупое, но верное вознаграждение от земли - два полюса, равно притягивающие сердце сибирского мужика. И Г. Марков показывает, что нет в этом ничего от мистических зовов тайги.

Трудно дается героям и хлеб насущный, и человеческое счастье. Внимательным взором проникая в замкнутые души своих героев, Г. Марков умеет раскрыть в них причудливую смесь теплоты и жестокости, самозабвения и властности. Вот Анна Строгова, дочь кулака Евдокима Юткина. Хотели было ее выдать за богатого Демьяна Штычкова, но переупрямила властная сибирячка, вышла за Матвея... Но и сейчас в едином сплаве застывают в ней и любовь и холодное самолюбие.

"В селе Анна получила еще одно письмо от Матвея. Он писал, что стосковался по ней и ребятишкам, просил ее как можно скорее приехать... Но горячие просьбы Матвея почти не коснулись ее сердца, со злорадством она подумала: "А, тоскуешь? Неправда, прибежишь, голубчик!"

Письмо она бросила в печку, но когда огонь уже объял его, она схватила горящую бумагу и голой ладонью прихлопнула пламя.

"Что это я? Нельзя так, Матюшей писано..." Эта смесь жестоковатой властности и вдруг порывисто пробивающейся нежности, злого упрямства, того, что по деревенским понятиям зовется "характером" в женщине, и возвышенной чистоты тонко схвачена Г. Марковым.

стр. 143


--------------------------------------------------------------------------------

Но в исторической концепции Г. Маркова, в его подходе к этой жизни есть и другая сторона. Мир патриархальщины нельзя идеализировать, ибо вместе с хорошими человеческими страстями здесь, под его сенью, живут и дикие инстинкты изуверства, жадности, первозданной жестокости. Доля женщины... Гуманное сердце писателя особенно сильно принимает обиды, выпадающие в этом мире ей. Вот Демьян Штычков доводит до самоубийства жену. Это привычно здесь. Через некоторое время утопилась в проруби вторая жена Демьяна - Ксюша. И старуха Дубровчиха эпически спокойно поясняет молоденькой женщине, почему так случилось: "А ты вот, вишь, веселая, - заговорила Дубровчиха, - и оттого веселая, что муж тебя сегодня побьет, а завтра приласкает. А ну-ка, случись так: он тебя раз побил и не пожалел. Потом второй бы раз побил и опять не пожалел..."

Но горше всего в этом "естественном законе природы", конечно, то, что он оставлял в полной, девственной "чистоте" общественное мировоззрение мужика. В извечный круговорот сезонных трудов и дней столь же естественно для мужика вплетались и подати, неведомо за что даже, и рекрутские наборы. Куда гонят солдатиков, зачем? Покорно идут мужики класть животы на японскую войну. И ничего, кроме двух-трех стершихся фраз о державе, о царе-батюшке, не находится в мужицком сознании.

Таким и входит этот сибирский угол в век великих русских революций. В описании быта, этнографического фона Г. Марков в общем близок старым писателям Сибири. Они во многом и кончали на этом - жизнь шла по кругу, повторялись бытовые коллизии, дети шли по следам отцов. Но Г. Марков - свидетель великих событий революции, которые решение извечной дилеммы - "маленький человек, что же дальше?" - вывели из круга размышлений публицистов и художников, сделали этого "маленького человека" в массе свершителем исторических дел. И он делает шаг вперед - раскрывает в глухом селе едва уловимые вначале, затем растущие тенденции революционного преобразования жизни.

...Идиллия деревенского покоя рушится, в традиционном ритме, навязанном людям природой, начинаются гулкие перебои. Есть, оказывается, раны, для которых нет бальзама. Вот убивают отца Матвея, Захара Строгова, возвращавшегося с выручкой из города... Вот Демьян Штычков поехал выколачивать долги, выгреб все зерно у бедняцкой семьи Антона Топилкина. "Через неделю старуха Топилкина с младшим сыном пошли в соседние хлебные деревни собирать милостыню. В крещенские морозы в поле их захватила вьюга, и они затерялись без вести. Страшная смерть Топилкиных взбудоражила все село".

И в деревне, прежде безмолвной и безропотной, нарастает глухой протест. Г. Марков тщательно выписывает эти малейшие оттенки народного гнева, те ручейки, которые протекут то здесь, то там, - революция не есть нечто инородное, извне привнесенное, а исподволь выросшее здесь, в гуще народного бытия. Вот Антон Топилкин в слепой,

стр. 144


--------------------------------------------------------------------------------

бессильной злобе изрубил мельничную плотину богатея Евдокима Юткина. Кто-то подпалил ночью клади с хлебом у Штычкова...

А вот и совсем, казалось бы, далекое от политической борьбы происшествие. Село смолчало, когда повесилась от побоев первая жена Демьяна Штычкова - Устинька. Но вот утопилась и Ксюша - вторая его жена. И закипел бабий, несдержанный гнев - все муки, все терзания, выпадавшие на бабью долю, в злой издевке отлились на Демьяне. В праздничный день, когда он выехал покататься на тройке, "бабы нагнали Демьяна, стащили его и принялись тузить.

- В прорубь его, варнака! - крикнула Анна.

- В прорубь!

- Пусть отведает, каково было Ксюше!

...Цепко держа его за ноги и за руки, бабы волокли Демьяна к проруби..."

В. И. Ленин после прочтения "Причитаний Северного края" высказал мысль о том, что непрерывный поток народного протеста проявляется порой в совершенно неожиданной форме: "Даже здесь, в этих скорбных "завоенных плачах", раздававшихся в деревнях, при помещике, при старостах, при начальстве, - и то прорывается и ненависть, и свободное укорительное слово, призыв к борьбе сквозь слезы матерей, жен, невест, сестер"1. И в бабьем бунте у Г. Маркова отражена эта общая народная ненависть к дореволюционному укладу жизни.

Г. Марков не торопит естественного хода событий. И временами как будто гаснет в мужиках ненависть к богатеям, и они вновь, как в прежние дни, валом валят во двор к Юткину - к даровой бочке водки... Но проходит тягостное похмелье, и лишь яснее становится безвыходность скудного житьишка.



- Да, этот мир настоен на огне,
И погреба его еще не раз взорвутся...





(П. Васильев)

И вот уже иным возвратился Матвей с царской службы.

Наивная вера в царя, принятие всего, что исходит от него, сменяется пристальным раздумьем, тревогой. Этот рост его психологически рельефно выделен в одной небольшой детали - разговоре Матвея с земляками:

"...Офицер говорил, будто вся драка из-за китайских да корейских земель должна произойти. Зарится на эти земли и японец, и француз, и англичанин. А наш царь тоже побольше старается захватить.

- А зачем царю китайские земли потребовались, - допытывался Федот, - про то ничего не сказывал офицер?

- Нет, про это ничего не сказывал, - ответил Матвей.

Никто из слушающих не заметил, что Матвей смутился. На. самом деле никакого офицера не существовало. Слова его о том, что русский


--------------------------------------------------------------------------------

1 В. Д. Бонч - Бруевич, В. И. Ленин об устном народном творчестве журн. "Советская этнография", 1954, N 4, стр. 120.



стр. 145


--------------------------------------------------------------------------------

царь хочет побольше китайских земель захватить, были сказаны в результате собственных наблюдений".

Матвей приписывает выдуманному офицеру раздумье о своей солдатской жизни, он - плоть и кровь этой массы - еще стесняется выделиться из нее тем, что будет говорить эти вещи от себя. Впечатления, идущие от мира, от классовых битв, что разгораются в городах, и от дома, от застойного патриархального бытия бегут в его душе в одном русле - слишком разные, чтобы слиться сразу. Но выросшей головы не пригнешь, и отсюда, пожалуй, начинается путь Матвея в вожаки массы, путь, закономерно приводящий его в ряды коммунистов.

Образ Матвея с этого момента начинает выделяться писателем, коллективный портрет массы все чаще сменяется крупным планом Матвеева лица. В нем наиболее выпукло отражены искания бедняцкого крестьянства. Этим образом Г. Марков убедительно опровергает все слащавые теории о сибирском характере, созданные "областниками". "В сибирском населении, предоставленном самому себе, долго отчужденном, не встречавшем помощи, не выработалось уверенности в чужую душу. Сибиряк верит только в себя, в свои силы, он - индивидуалист, но тем не менее в этом сказывается характер и способность к самопомощи... В нем не развилось мягкости, сентиментальности, нет изнеженности, вялости и рыхлости, а есть нечто стойкое, железное в натуре. Он не способен увлекаться и заноситься в область мечтаний, его поглощает насущная цель, и он руководствуется только верным расчетом", - так живописал сибирский характер Н. Ядринцев в "Сибирской жизни".

Г. Марков опровергает эту абстрактную, романтизированную олеографию логикой развития событий, все ближе подводящих его героев от узкопрактических целей к раздумьям о жизни в целом. Вот жена Матвея Анна, чье сердце все чаще посещает грусть: несмотря на все ее героические усилия, семья беднеет. И если раньше она винила в этом непосед - Матвея, Фишку, Захара, не имевших настоящего "прилежания" к крестьянскому труду, то теперь она видит, что не в этом суть. Разоряются и соседи, и семьи подруг из других сел. А в чем же дело? Сама жизнь заставляет искать правду, насущная цель вовсе не поглощает целиком этих людей.

Но, как мы сказали, ярче всего этот процесс правдоискательства протекаете Матвее. Да, Матвей привык полагаться на свои силы, тем более что сил этих, опыта в жизненной борьбе в нем много. Нарисованная в одной из первых глав, сцена борьбы с медведицей бросает на весь его облик отсвет чего-то индивидуально могучего. Кажется, что это тот самый эталон сибирского характера, который нарисовал Н. Ядринцев. Но как отлично от идеализированной схемы его дальнейшее развитие!

Словно с каждым новым жизненным шагом крепнет сила Матвея, оттачивается его "сибирская смышленность", - как говорили этнографы старой Сибири, - в добывании жизненных благ, но с каждым

стр. 146


--------------------------------------------------------------------------------

же годом он все более разуверяется в индивидуальных способах, в единоличных усилиях борьбы за кусок хлеба. Он настойчиво ищет иных путей в этой борьбе. Как собрать силы народные воедино, как сплотить людей? "Ты, сынок, от думки, смотри, умом не свихнись. Что ты один за всех страдаешь... Пусть и другие мужики призадумаются. Небось, вон Кирюха Бодонков спит с вечера и нет ему ни до кого дела, - говорит мать Матвея Агафья.

- В том-то и беда, мама: живем каждый сам по себе, а посмотришь - всех одна нужда точит..."

И напрасно дед Фишка зовет его, как обычно, в тайгу, - таежный простор, дескать, заглушит всякую тоску, а может быть, бросит под ноги удачливому, сильному Матвею золотоносный песочек... Г. Марков не обходит этого традиционного мотива старой сибирской литературы, оставившей немало картин того, как желтоватый, призрачный блеск нежданной находки лихорадил людей, переводил народные мысли о поисках выхода из нужды совсем в другую сторону. Золотоискательство - старая червоточина сибирского населения, она разъедала душу человека, взбаламучивала изнуряющей отравой честные души простых людей. "Паутина" - так, по названию повести Н. Наумова, можно определить место золотоискательства в старой Сибири. "Приисковый рабочий" или "таежник" в большинстве случаев олицетворяет собой человека "отпетого", которому нечего терять в жизни и для которого самая жизнь потеряла свою притягательную силу", - пишет Наумов. Опустошенные, опустившиеся старатели даже в случае удачи навеки становятся рабами своей страсти, легко доставшиеся деньги также легко пропиваются. И сколько раз звучали в минуты пьяного разгула старателей ("пожить хоть час да вскачь") горькие проклятия золоту, высосавшему все силы, все здоровье людей: "Э-эх, много, сударь, чрез ихнее-то золото мужичьих слезок течет, оттого оно, знать, и блестит так ярко, что не простой водицей промыто" ("Паутина").

Г. Марков показывает, как дурно пьян легкой наживы, жажда найти самому золотые россыпи Юксинской тайги коснулись уже постоянного спутника Матвея - деда Фишки. Ревниво оберегая тайгу от соперников, он поджег заимку соседского мужика Зимовского с людьми и скотом. Добрая, открытая душа старика все больше ожесточается, завистливость, ревнивая настороженность иссушает душу человека. И только вмешательство Матвея спасает старика от неверного, гиблого пути.

Правда, и самому Матвею больно дается разочарование в целительной силе тайги, в заманчивости личного успеха. Но все-таки выбор сделан: свободу, лучшее устройство своей жизни следует искать не вдали от людей, не в одиночку, даже если ты могуч и опытен.

Поворот Матвея к коллективным способам борьбы за лучшую участь всей бедноты, вызванный логикой жизненных обстоятельств, влиянием революции 1905 года, Ленского расстрела, - яркое опровержение теории об индивидуализме сибирского мужика. Сибирское село вовсе

стр. 147


--------------------------------------------------------------------------------

не было богоспасаемым оазисом среди разбушевавшихся социальных сражений в России.

Мастерство Г. Маркова, на наш взгляд, с большой выразительностью сказалось в том чувстве меры, в такте, с которым происходит выдвижение Матвея в вожаки волченорской бедноты. Матвей, отказавшийся от индивидуальных поисков удачи, жаждущий слить свои незаурядные силы со всей массой, вовсе не поблек, не стал малой частицей. И его раздумья о жизни не стали пустой созерцательной рефлексией одиночки. Наоборот, именно в сценах, когда Матвей выходит на путь революционной борьбы, он необычайно вырастает, расправляет скрытые до этого силы. Г. Марков нащупал единственно твердую почву для возвышения героя: искания Матвея, шедшие до сих пор в его душе, приобретают эпическую значительность, глубину именно в силу того, что они лишь самым полным, отчетливым образом выражают общенародную мысль о борьбе, протесте. Сцена, когда личные думы Матвея и этот порыв массы пересекаются и Матвей осознает себя верным выразителем общих интересов, - сцена борьбы за кедровник на сходке, - исполнена подлинного драматизма и эпического пафоса.

"- Мужики! - закричал Матвей. - Под корень нас режут! Без малого сотню лет волченорцы жили кедровником. Выручал он нашего брата в осеннее время.

Первые слова Матвея вряд ли кто расслышал. Но постепенно гул затихал, и Матвей, соскочив с ограды, продолжал, не надрывая голоса:

- Пусть господин Адамов скажет: когда власть отдавала кедровник под отруба, она о народе думала? Выходит, не было у нее этой думы! А власть знает, что Юткин и Штычков и без кедровника на лучшей земле сидят?

Из толпы раздались голоса:

- Режь, Захарыч, их под микитки!

- Тестю наддай, тестю, Матвей! Он в три глотки готов хапать...

...Матвей почувствовал, что сход верит ему и ждет от него нужного слова".

Впервые звучат такие слова в Волчьих Норах, впервые признают люди в Матвее - наряду со славой первого охотника, первого силача - славу иного, более высокого порядка, не известную до сих пор славу народного защитника, политического вожака. Не личной удачи ищет этот человек, - она призрачна, непрочна, - а общего блага всей волченорской бедноты.

Г. Марков показывает образом Матвея, что натура сибиряка куда богаче, чем она рисовалась воображению "областников". Не "политичностью дипломата в речи при чужом", не "страстью отпетой к природе" и т. д. велик и прекрасен этот народ, а протестом, бунтарством против капиталистического угнетения, своими революционными традициями. Не только "отпетых" золотоискателей, бродяг, "гулевых" атаманов рождала эта земля, но и твердых, сознательных борцов за народное счастье, идущих в ряды Коммунистической партии. В этом

стр. 148


--------------------------------------------------------------------------------

и состоит, пожалуй, нагляднее всего то новое, что внес в изображение дореволюционной Сибири Г. Марков.

...Кедровник удалось отстоять. Умело перенося действие от героя к массе, писатель показывает, как растет в единстве со своим вожаком и масса. В жизнь Волчьих Нор вторгаются уже совсем иные ритмы. Г. Марков рисует впечатляющую сцену народной атаки на кедровник, куда богачи приставили охрану, - прообраз героических штурмов гражданской войны. Впервые под рукой Матвея звучит колокол, зовущий не на молебен, звучит, как набат: "Анна наступала на кедровник вместе с ватагой баб и ребятишек. С криком они бежали по чистой, поляне... Дед Фишка ворвался в кедровник вместе с новоселами с другой стороны... Когда запах смолы пахнул на него, он не сдержал своих чувств и закричал, чуть не плача от радости:

- Мужики, наш кедровник! Наш!"

Роман Г. Маркова многопланов: народная жизнь в пестром коловороте ее земных радостей и бед, во всех ее пластах предстает перед читателем. Тут и зарисовки сибирской тюрьмы, где Матвей работал надзирателем, и сцены народных гуляний, и события первых лет революции, когда Матвей вступает в первую созданную в селе ячейку.

В революции получает свое решение и ревнивая забота деда Фишки о богатствах Юксинской тайги, о золоте. Сцена беседы сибирских ходоков с В. И. Лениным в одной из последних глав показывает рождение в людях нового взгляда на свою тайгу.

"Ленин приветливо улыбнулся, вновь осматривая щуплую фигуру старика.

- А не жалко вам, товарищ Течении, свою тайгу отдавать? •- спросил Владимир Ильич и наклонил голову, скрыв этим хитроватый прищур своих веселых глаз.

- Отчего жалко?! Мне этим дьяволам, Зимовским, жалко, а мужикам ни капельки не жалко, - сказал дед Фишка".

Народная мечта об использовании богатств тайги для всеобщего блага получает свое осуществление. Это совсем не то, о чем мечтали "областники" : "пусть эти богатства заветные будут вечно в сибирских руках". Трудовому народу всей России отдает свою тайгу старый ее хранитель Фишка Течении.

Но не одно прошлое Сибири интересует Г. Маркова. Современность - душа литературного процесса. И вот одновременно со "Строговыми" писатель начал работу над романом "Солдат пехоты" (вышел в 1948 году). Он посвящен раскрытию героизма советских воинов, оберегавших рубежи отчизны на востоке, разгромивших в 1945 году' японских империалистов.

В 1954 году Г. Марков выпустил первую книгу нового романа "Соль земли". Сейчас пока трудно судить о произведении в целом. В первой книге основной конфликт - борьба за освоение богатств. Улуюльской тайги, столкновение смелых патриотов своего края - Максима Строгова, заведующего промышленным отделом обкома, учителя Алексея Краюхина - и трусливых выжидателей вроде Водо-

стр. 149


--------------------------------------------------------------------------------

мерова, Бенедиктина - еще только завязывается. Но уже здесь читатель находит целый ряд ярких картин новой Сибири, Сибири гигантских новостроек, грандиозных научных центров, зажиточной колхозной жизни. Писатель чутко уловил новые ритмы в жизни советского народа, процесс непрерывного обновления, расцвета жизни, когда каждый год, каждый новый день изменяет облик жизни.

...Вот Алексей Краюхин скачет за сотни верст к таежной речке, обнажившей неожиданно горный пласт, чтобы занести на геологическую карту его разрез. В поездках по родному краю, в беседах с лесоводами, колхозниками, учеными зреет в Максиме Строгове широкий план нового подъема области, рождается энергия созидателя. И никогда еще, пожалуй, у самого Г. Маркова не было пейзажей, столь сильно проникнутых жизнерадостностью, оптимизмом. "Тайга наливалась соками жизни. Гривы и косогоры покрывались травой. На черемуховых и рябиновых кустах зеленела нежная листва. По шершавым стволам сосен, пихт и кедров текли струйки пахучей смолы. Воздух был насыщен запахом молодой земли..." Словно молодеет древняя дремучая тайга.

Роман, по существу, только начат, а потому разговор о нем еще преждевремен. Хочется лишь указать автору на некоторую сухость почти всех сцен в научно-исследовательском институте.

Г. Марков, писатель больших возможностей, широкого творческого диапазона, продолжает работать. И дарование его еще будет обогащаться новыми чертами. Но хочется верить, что всегда неизменной останется одна из сторон его творчества: умение создавать картины народной жизни во всех ее тенденциях, в развитии прогрессивных начал, умение показывать человека на решающих путях жизни - путях активной борьбы за счастье всего народа. Это качество его книг вызывает звучное, продолжительное эхо в требовательной читательской среде.

стр. 150