Не раз мне приходилось слышать от самых разных людей добрые слова об орловском писателе Евгении Горбове. И вот, собираясь написать эти заметки, я попытался вспомнить, что же сказала о нем наша критика.

Много лет назад, в первые послевоенные годы, где-то в журнале промелькнула чуть ли не единственная рецензия, где Е. Горбов обвинялся, кажется, в натурализме за излишнюю приверженность к "маленькому" человеку. Я не стал рыться в архивах и уточнять то, что именно сказано было в рецензии, ибо все это решительно не могло изменить дела, суть которого в том, что писатель, далеко уже не новичок в литературе, в течение долгих лет остается совершенно незамеченным критикой.

Но, может быть, Е. Горбов и не заслуживает внимания, может быть, в своем Орле он повторял то, что раньше его громко, на всю страну успевали сказать широко известные и признанные мастера? Нет! Перед нами своеобразный, тонкий художник, со своим видением мира и своей темой.

В нашей литературе широко и разнообразно был отображен процесс становления социалистической личности, строителя нового мира. Чаще всего в наших книгах показано, как люди из захолустья, оторвавшись от насиженных мест, простившись со своим Мшанском, уходят на великие стройки пятилеток.

Преображая страну, они преображаются сами. И наша литература, раскрывая великую переделку страны и человека, оказывала свое влияние на успешное развитие этого процесса.

Но ведь не все же уходили из Мшанска. Да и сам он, уездный городок, не оставался неизменным. Социализм приходил и в Мшанск, социализм изменял души его обитателей. Великий процесс социалистического обновления совершался не только на великих стройках, но и в тихих слободских уличках, в умах и сердцах их обитателей. Былая "маленькая" жизнь изо дня вдень все теснее и теснее сливалась с "большой" жизнью всей нашей страны.

Евгений Горбов и избрал героями тех, кто остался в Мшанске, тех, кто в самом Мшанске покончил с былым "душевным захолустьем", став "вровень с веком". Его герои, быть может, внешне не так броски, не "расцвечены", но их нельзя не полюбить, ибо художник

стр. 151


--------------------------------------------------------------------------------

проникновенно раскрывает нам высокую духовную красоту простого русского советского человека.

Перед нами одна из первых его повестей - "Куриная слепота", написанная в 1939 году и тогда же, до войны, опубликованная в московском альманахе "Звенья", позже, в 1946 году, вошедшая в книгу "Мирные жители", изданную "Советским писателем".

...Отгремели последние залпы гражданской войны, возвращались в родные места ее опаленные порохом бойцы - Корчагины и Чумаловы; засучив рукава, они без остатка отдавались борьбе с разрухой, строительству новой жизни. Но об этом мы знаем по другим книгам. Повесть же Евгения Горбова рассказывает о том, как герой в годы своего отрочества страдал "куриной слепотой" и как избавился он от этой болезни.

Узок, страшно узок тот круг, в котором живет герой повести, целиком поглощенный анализом собственных ощущений, вызываемых голодом, холодом, одиночеством и болезнью. И лишь изредка слабый отблеск большого мира проникает сюда в виде редких писем брата, служащего в Красной Армии, что еще резче подчеркивает захолустную ограниченность жизни героя. И когда брат заезжает на короткую побывку домой, выясняется, как далек, странен и непонятен герою большой мир с его борьбой и надеждами. И все же узкий круг оказывается разомкнутым, герой делает из него первый шаг навстречу настоящей жизни. Любовь к чтению, к книгам сводит его с девушкой-библиотекарем, которая постепенно приобщает героя к коллективу, живущему уже по законам нового мира - мира Корчагиных, помогает ему ощутить счастье товарищеского "ты", открыть великую радость дышать здоровым воздухом коллективизма. Путь героя от одиночества, от затворнического общения с пессимистом Джакомо Леопарди к молодым хозяевам жизни полон неподдельной радости, тонко и поэтично переданной автором повести.

"Так прошла, - заключает он, - куриная слепота моей души. Что касается куриной слепоты - болезни глаз, то она навещала меня еще два года кряду, но я всякий раз встречал ее доброй порцией рыбьего жира, и на третий год она уже не возвратилась".

Бывает, что верная мысль писателя может оставить читателя равнодушным, если произведение не обладает "заразительностью". Но здесь этого не случилось. В "Куриной слепоте" вы сразу же чувствуете очарование настоящего таланта, вас берут в "плен" и меткое сравнение, и точность детали, и какой-то очень располагающий юмор, и покоряющее свежестью психологическое наблюдение, радует, наконец, редкая цельность, художественное единство повести. Вот удивительное по лаконичности, психологической точности описание начала куриной слепоты, поразившей героя: "Мне казалось, что вечерние сумерки сгущаются быстрее обычного. Только что село солнце, а уж вся улица была затянута серой, неуловимо мерцавшей и расплывчатой мглой. Эта мгла подходила к самым глазам, скрадывая перспективу, и мне то и дело приходилось шарахаться назад, чтобы не наскочить на неожи-

стр. 152


--------------------------------------------------------------------------------

данное препятствие. Похоже было, что я иду сквозь облако плотного сизого тумана. Люди, лошадиные головы и столбы возникали передо мною, как из-под земли, на расстоянии одного-двух шагов и, проплыв мимо, бесследно исчезали".

Можно выписывать из "Куриной слепоты" кусок за куском: и встречу с братом-красноармейцем, юным, непреклонным, каким-то поэтично-железным, что ли, и избавление героя от слепоты, и радость простого, "грубого" физического труда железнодорожного рабочего, и многое другое. Первая повесть красноречиво говорила: пришел в литературу настоящий художник. И он не остался автором первой и единственной книги.

В повести "Мирные жители", опубликованной уже в 1946 году, мы находим, по существу, того же героя "Куриной слепоты", хотя и возмужавшего, занявшего свое место в жизни, но сохранившего много черт от прежнего характера - замкнутость, книжность восприятия мира, внутреннюю робость и необщительность. В "Мирных жителях" - он выступает в образе Виктора Сергеевича - литературного сотрудника городской газеты.

"Виктору Сергеевичу недавно исполнилось тридцать пять лет. Он был старше всех в редакции, и молодые сотрудники подчас с некоторым недоумением поглядывали на его жидкие усики, на опущенные плечи, на всю его серую, невидную фигуру, которая всегда держалась на заднем плане...

На дворе был устроен турник. Это приспособление, укрепленное между двумя столбами, всегда напоминало Виктору Сергеевичу о его слабосилии, худобе и кашле. Проходя мимо турника, он задержался и положил руку на горячую чугунную палку. Он хотел было подтянуться, но вдруг услышал позади себя странный звук. Он обернулся: из окна редакции выглядывало ухмыляющееся лицо секретаря. Виктор Сергеевич быстро отошел от турника. "Ну чего я смутился? - упрекал он себя, подходя к воротам. - И всегда так... В самом деле робковат".

Тихой, невидной фигурке Виктора Сергеевича вполне отвечает и та обстановка городской слободки, где он живет.

"Он был тих и уютен, этот переулок. Дома стояли в один ряд, а напротив, на высоком пригорке, тянулся длинный забор с прозеленью, в заплатах, с многочисленными подпорками, ветхий забор, распираемый зеленой силой сада, в котором все спуталось, все переплелось - яблони, полынь, наглые лопухи. Виктор Сергеевич знал здесь каждое деревцо, каждую былинку, так же точно, как он знал здесь каждого человека. Это был в высшей степени тихий переулок, это был переулок мирных жителей. Да, именно так: переулок мирных жителей..."

А вот один из этих мирных жителей - "некто Гусев, маленький-человек с очень большой семьей. Гусев работал на какой-то незначительной должности в горкомхозе и всегда и во всем нуждался. Маленький человек стойко противился невзгодам, но им не было конца:

стр. 153


--------------------------------------------------------------------------------

то у ребят разваливались башмаки, то у жены сваливалось с плеч пальто, то не хватало сахару к чаю".

Началась Великая Отечественная война. Она коснулась каждого советского человека, где бы он ни находился. Память наша вечно будет хранить и великие испытания, которые пережил наш народ, и величайший подвиг, который он совершил в этой войне. И если мы с уважением и признательностью относимся к тем книгам, которые запечатлели на своих страницах бессмертный подвиг героев Сталинграда и Краснодона, героический путь наших воинов от Москвы до Берлина, мы не вправе забывать среди знаменитых книг и ту, оставшуюся в тени, что рассказывает нам о тихом переулке мирных жителей в трагический и суровый час его жизни.

...Итак - Виктор Сергеевич. Как было уже сказано, он сохранил от "Куриной слепоты" внутреннюю робость, замкнутость, постоянно мучившую его неловкость, которую испытывает он от сознания своей "неполноценности". Это сознание обостряет в нем болезненное чувство ущемленного достоинства. Рефлексирующий интеллигент-индивидуалист, хорошо известный нашей литературе? Нет. В этом человеке живет глубоко скрытая любовь к людям, влечение к ним и неутоленная жажда большой жизни, товарищества, слияния с массой. Те минуты, когда жажда эта как-то разрешается, становится настоящим праздником его души.

Виктор Сергеевич начинает ходить на военные занятия. Для него это событие полно душевных переживаний и неожиданных открытий. Вот он стоит в непривычном для него строю, глаза его направлены на отделенного, который отныне становился его непосредственным руководителем и начальником.

"Командир мог заставить повернуться направо и налево, мог заставить сесть и встать, пойти и побежать. Это было странно, но изменить этого было нельзя. Виктор Сергеевич думал: "Вот я должен стоять перед тобою навытяжку, а ты, никогда не читавший Уайльда и Метерлинка, не понимающий толку в картинах Левитана и Монэ, можешь без конца тянуть эту тягостную паузу".

Книжный склад ума заставляет героя вспомнить о всяких фельдфебелях и унтерах, знакомых ему по книгам. Но очень скоро он возвращается к реальности, убеждается в том, что перед ним - "простой рабочий человек, отвыкший от командирских приемов, человек, который старается вспомнить эти приемы и хочет, чтобы с первых минут все пошло ладно и хорошо. "Да, да, так и нужно", - сказал себе Виктор Сергеевич и старательно стал "тянуться". Начав с осознанного "так и нужно", Виктор Сергеевич постепенно приходит к важному для себя открытию, которое глубоко тронуло его и что-то в нем изменило.

"Виктор Сергеевич сначала не мог взять ногу и нелепо подскакивал, стараясь попасть в такт с остальными бойцами, но потом ему помогла команда, и он как бы растворился в общем шаге. "Ах-х, ах-х..." - одновременно грохала сотня ног, и в этом отрывистом, гулком звуке чувствовалась одна твердая направляющая воля. Командир роты шел

стр. 154


--------------------------------------------------------------------------------

по тротуару, его лицо терялось в сумерках, но было ясно, что он все видит, все замечает. "Левое плечо вперед!" - сказал он вполголоса, и колонна, негромко шелестя камешками, играючи, перелилась в соседнюю улицу. Это был отличный поворот. Виктор Сергеевич чувствовал себя частью целого, точно колонна была каким-то сложным организмом, а он одним из ее членов. Уже с удовольствием прислушиваясь к команде, он гордился, как мальчик, сознавая, что ни в чем не отстает от других".

Закончилось первое занятие, и Виктор Сергеевич возвращается домой как будто другим человеком. "Что из того, - думает он, - что он еще носит штатский костюм? Сегодня костюм, завтра шинель - суть не в одежде, а в том, что он делает одно дело с этими людьми и, если они его несколько обогнали, он все равно рано или поздно с ними поравняется.

Так настроило Виктора Сергеевича первое занятие на всеобуче. Он столь далеко занесся в своих новых ощущениях, что, неожиданно налетев на двух лейтенантов, остановившихся закурить, дружелюбно взял одного из них за плечи и фамильярным тоном, на который никогда бы не решился раньше, проговорил:

- Дайте-ка пройти, товарищи..."

Как ни смешон этот "фамильярный" жест, для Виктора Сергеевича - в нем ощущение собственной полноценности. Робковатый Виктор Сергеевич открывает для себя радость быть причастным к общему делу. И нетрудно заметить, с какой тонкостью, мягкой сочувственной улыбкой все это передано писателем.

Мне не хотелось бы пересказом повести лишать читателя удовольствия самому до конца проследить судьбу Виктора Сергеевича, поднявшегося затем до настоящего подвига, узнать о жизни переулка мирных жителей в дни немецкой оккупации, полных жгучего драматизма, проявления беззаветного мужества его ничем не примечательных обитателей.

Я остановился несколько подробнее на образе Виктора Сергеевича, чтобы показать, как писатель тщательно и тонко вырисовывает душевный мир героя. Но повесть отнюдь не "моногероична" - в ней столько ярких, разнообразных характеров. Прежде всего - Гусев, в котором раскрывается мужественное сердце патриота, до определенного часа дремавшее под тяжестью мелких и бесконечных забот о хлебе насущном. Обаятелен и непосредственен Коля - сын Гусева, он художественно достоверен и в своей неприязни к Тихону Созыкину, и в совершенных им подвигах в борьбе с фашистами. Тихон Сазыкин - "несоветский" человек, по единодушному определению обитателей переулка. Мы знаем фигуры подобного типа и по произведениям других писателей, однако и здесь Е. Горбов умеет найти новые грани, так осветить этого выродка, что остро чувствуешь чужеродность сазыкиных всем устоям нашей жизни.

Правда, излишнее, может быть, даже полемическое подчеркивание "мелкости" фигур мирных жителей и в особенности Гусева заметна

стр. 155


--------------------------------------------------------------------------------

вредит повести, снижает ее современное звучание, как бы возвращая нас к тем уже минувшим временам, когда мирок уездного обитателя был отгорожен от интересов общественной жизни и когда сам обитатель редко изменял своему ограниченному, "сезонному" мышлению.

Между "Мирными жителями" и последней книгой романа Евгения Горбова "Дом под тополями" было опубликовано несколько рассказов и одна небольшая повесть - "Феня", в которой автору с особенной поэтичностью удалось передать процесс формирования характера простого человека. "Феня" овеяна горечью и грустью одной неудавшейся любви, история которой и лежит в основе повести. Однако не грусть определяет ее пафос. К концу повести в ней пробиваются и начинают звучать мотивы утверждения радости и полноты жизни.

Инженеру Астахову по служебным делам пришлось побывать в городе своей юности. Жизнь его сложилась не так, как хотелось, и вот по дороге на родину, в мучительных поисках самого себя, бывшего жизнерадостного рабфаковца, он неизменно возвращается к мысли о Фене. Когда-то, лет двадцать пять назад, воспитанница детдома со всей непосредственностью и грубоватостью "необразованной" девушки призналась рабфаковцу Астахову в любви. Здесь, в этих слободских переулках, коротали они долгие вечера, с головой уходили во власть первого чувства, первых поцелуев. Здесь он слушал наивные признания Фени, ее бесхитростную речь, пересыпанную слободскими словечками "шамовка", "склизко", от которых тогда уже начинало коробить рвавшегося к культуре Колю Астахова. Затем рабфаковец увлекся другой девушкой - "образованной", "нарядной", "воротнички носит", - как говорила о ней с горькой обидой Феня. Астахов уехал в Москву, закончил институт, женился на Аллочке. Поднимаясь все выше по ступенькам службы, он создал себе сытую жизнь, но, как стало ему ясно теперь, не создал счастья.

Феня, с трудом пережив обиду, после неудачного замужества (пьяница-муж оставил ее с двумя детьми) терпела острую нужду. Но внутренняя сила простого мужественного сердца помогала ей выносить лишения, упорно пробиваться к своему счастью. Несколько раз навещал ее Астахов. Чувствуя угрызения совести, он всякий раз предлагал ей помощь, но наталкивался на гордость оскорбленной им женщины.

И, наконец, в последнюю свою поездку Астахов понял, как резко наметился перелом в их судьбах. Вместе с потоком жизни, устремленным вперед, к лучшему, увлекшим с собой и тихие слободские окраины, выросла и ушла далеко вперед Феня. И теперь уже в глазах Астахова не Феня достойна жалости и сострадания, а он сам.

"- Все наши девочки, - говорит Феня, - в люди вышли: одни конструкторы, другие врачи, третьи учителя... А меня вот быт захлестнул... Ну, ничего! Я тоже тянусь. Училась на курсах по своей специальности, ходила в политшколу. Почитываю кое-что с ребятами... "Делаю, что могу, может, тоже принесу какую-нибудь пользу...

стр. 156


--------------------------------------------------------------------------------

- А все-таки, - начала она, странно волнуясь, - все-таки вы... тогда... поступили со мной...

- Эгоистично, что ли?.. - спросил инженер, криво улыбаясь.

- Да, эгоистично... - подхватила Феня, и он удивился тому, как отчетливо произнесли это слово губы, привыкшие к таким словам, как "склизко", "шамовка"... - Очень эгоистично... Целые годы, долгие-долгие годы мне казалось, что жизнь кончена, что жить уже не стоит. Я вас не могла забыть ни на одну минуту. И днем и ночью я думала о том, что только с вами все счастье, вся радость моей жизни. Как мне было нестерпимо горько и тяжело!

- Было тяжело. А теперь?

- А теперь я вижу, что те годы - моя несчастная ошибка. Все в конце концов обернулось к лучшему. И если бы мы с тобой (она не заметила, как перешла на "ты") стали жить вместе, то не миновать бы мне еще горшей муки.

- Почему же?

- А потому, что ты любишь все брать и получать от других, но не любишь делиться собой с другими. Трудно с тобой... И тебе самому трудно... Я не спрашиваю и не хочу спрашивать, как ты сейчас живешь, но уверена, что - невесело. Нудная у тебя жизнь, бог с тобой...

- Что ж, возможно, ты и права, - сказал инженер... Астахов медленно шел по освещенной стороне улицы, зная, что позади стоит Феня и смотрит ему вслед. Что она чувствовала в эту минуту: грусть, печаль, сожаление о прошлом? Скорее всего, ничего не чувствовала. Он хотел обернуться, но непонятная, упрямая гордость мешала ему сделать это. А может быть, все же обернуться? Но тут он услышал позади себя негромкий стук двери и знакомый лязг задвигаемой железной щеколды. Феня ушла, не дождавшись даже, когда он скроется за поворотом".

Переплетение этих двух судеб, в которых радость и полнота жизни, грусть и горечь поменялись местами, и создают в повести ту особенную поэтичность, что не оставляет равнодушным читателя, покоренного душевным участием самого автора в еще нелегких путях к счастью простой русской женщины из слободской окраины. "Феня" привлекает своей глубокой любовью к простому человеку, подлинным гуманизмом, силой нравственного воздействия. В ней, как может быть ни в каком другом своем произведении, Евгению Горбову удалось с наибольшей силой выразить то главное, чем вызывает он уважение к себе как писатель, - моральную ответственность перед временем, перед людьми, среди которых он живет.

Вместе с тем "Феня" является определенной вехой в творчестве Е. Горбова. Если раньше, в повести "Черный князь", в рассказах "Золотой век", "Борода Аарона", в "Куриной слепоте" да и в "Мирных жителях", не выходя за пределы слободской жизни, Е. Горбов показывал лишь отдельные картины быта, отдельные судьбы простых людей, то, начиная с "Фени", творчество писателя становится проблемнее. Об этом свидетельствует и первый его роман "Дом под тополями",

стр. 157


--------------------------------------------------------------------------------

опубликованный в прошлом году в четвертой и пятой книгах воронежского журнала "Подъем".

Остановимся на судьбе одного из главных персонажей - Лидочки. Сначала она "на всех перекрестках" обличает "мещанские условности" жизни. На первый взгляд может показаться, что в лидочкином понимании условностей нет ничего особенного.

Как-то после дружеской вечеринки шумная компания отправилась гулять по улицам городка. Только что прошел ливень. Осторожно, чтобы не замочить ноги, шли по тротуарам толпы людей, возвращавшихся из кино.

"- Фу, черт! - сказала вдруг Лидочка, хватая Ксюшу за рукав. - Вот она - условность... - Она показала пальцем на девицу в босоножках. - Самая идиотская условность. Человек боится испортить обувь и в то же время боится нарушить приличие. Как можно разуться? Засмеют, осудят. Это не принято. А ведь вода теплая, лучше нельзя желать... Ах, черт возьми! Вот я сейчас покажу им, мещанам... Разуюсь - и никаких гвоздей!"

Что же? Это веселое озорство может вызвать даже сочувствие и симпатию. От этого "обличения" условностей веет свежестью юной и взбалмошной натуры.

Но пойдем дальше. Лидочка и встреченный ею Семен Полуэктов, чувствующие еще неосознанное влечение другу к другу, идут окраинной улицей городка. С наступлением вечера хозяйки домов обычно выходят из калиток, садятся на лавочки и мирно поглядывают на редких прохожих.

"- Сейчас мы пойдем сквозь строй, - шепнула она (Лидочка. - В. Р.), возбужденно хватая Семена за рукав. - Каждый наш шаг, каждое движение будут подвергнуты критике. Сколько материалов для обсуждения... Если идут молодой человек и девушка, то это, значит, влюбленные. Или жених с невестой.

- Ну что вы... - смутился Семен.

- Да, да. Хорошо, пусть обсуждают.

Она взяла его под руку и нарочно замедлила шаг. Ее глаза презрительно щурились. Так они прошли всю улицу, и лишь на повороте губы Лидочки впервые дрогнули от смеха.

- Жених, - сказала она, взглядывая на своего спутника. - Женишок".

Семен, выросший среди обитателей городских окраин, уловил в лидочкином выпаде что-то оскорбительное, не совсем здоровое.

"- Напрасно вы так о них отзываетесь, - заметил Семен, - это все хорошие, простые люди. Большая часть этих женщин - жены рабочих кирпичного завода, железнодорожников.

- Обыватели они, - убежденно проговорила Лидочка, - сороки. Теперь они до сумерек будут разговаривать о том, что на мне батистовое платье, а у вас на левой штанине маленькая заплата..."

В выпадах Лидочки есть какая-то горькая полуправда. И именно потому, что это только полуправда, слова ее настораживают, вызывают

стр. 158


--------------------------------------------------------------------------------

тревожное предчувствие: нет, тут не только свежий порыв души против мещанских предрассудков, тут что-то более сложное. В удивительном сочетании в лидочкиной душе уживается здоровое с чем-то не совсем здоровым, светлый порыв юности и напускной скепсис.

"- Тихий и патриархальный наш городок, - говорит она. - Есть особая прелесть в его улицах, садах и заборах. А все же хочется взорвать эту патриархальщину, разнести по клочкам этот спокойный быт. Иногда я вижу город будущего... В этом городе и люди будут другие, не такие, как теперь...

- А чем вам не нравятся люди настоящего?

- Я не сказала, что не нравятся, но...

- Я вас не понимаю, - перебил Семен. - В нашем городе сколько хотите умных и дельных людей, специалистов, интеллигентов, опытных рабочих. Я вам могу назвать десятки...

- Э, оставьте... У меня на этот счет своя теория".

В разговоре с Семеном Лидочка делится своей мечтой о будущем, каким оно представляется ей сейчас. Мечта как мечта - обычная для человека в семнадцать лет. Но и здесь, в мечтаниях Лидочки, есть уязвимое место, которое замечает Семен.

"-...Я хочу, - говорит он, - жить и действовать в настоящем, а ты мечтаешь о каких-то уэльсовских городах будущего. Можно подумать, что ты собираешься строить через сто лет.

- Я не хочу, - отвечает она, - чтобы моя мечта тащилась на поводу у сегодняшнего дня.

- Вот, вот... - с досадой сказал Семен. - Ты не любишь настоящего и не хочешь ему служить..."

В другом случае Лидочка называет настоящее "скучными песнями земли".

Дело, как видим, гораздо сложнее, чем простое обличение "условностей жизни". Условностями для Лидочки становится все, что связано вообще с сегодняшним днем, с повседневной жизнью и борьбой обыкновенных людей - строителей нового мира. С одинаковой презрительной неприязнью она относится и к "мещанскому" приличию, мешающему человеку быть "самим собой", ходить босиком по лужам, и к общественной жизни, к комсомолу.

Да, все это "скучные песни земли". И обличая мещанство, Лидочка относит к нему всех окружающих людей. Только заглянув глубже в ее душу, мы начинаем понимать, что "мещане", "обыватели", "сороки" - для Лидочки вообще все сегодняшние люди.

Так что же в таком случае сама Лидочка? Что такое ее бунт, сменяющийся равнодушием по отношению к "скучным песням земли"? Это даже не заблуждение. Это игра. Лишенная твердых убеждений, Лидочка безответственно заигрывает и с жизнью и с собственной судьбой. Темпераментную, порывистую, но лишенную прочных основ, Лидочку увлекает эта игра, и чем дальше, тем она становится опасней, угрожая стать "второй природой" ее натуры.

Война застала Лидочку в маленьком городке, у дяди, старого

стр. 159


--------------------------------------------------------------------------------

учителя, к которому отправили ее из Москвы родители. Бедствие, внезапно обрушившееся на мирную жизнь страны, застало девушку врасплох. Внутренне она никак не подготовлена к преодолению трудностей. И поэтому, встретившись с ними впервые, безвольно отдается течению событий, ею овладевает апатия, равнодушие ко всему на свете. Не чувствуя в себе решительно никакой ответственности перед жизнью, она и в минуты наибольшей опасности продолжает свою игру. Однажды, когда шли бои за городок, оккупированный немцами, Лидочке приходит в голову дикая мысль. "Она как-то странно взглянула на Леонида Федоровича.

- Можно у вас спросить?

- Слушаю, - отозвался учитель.

- Вот почему-то пришло в голову... Что, если... Ну, допустим на одну минуту, что немцы остались в нашем городе и мы вынуждены жить с ними... Как бы вы отнеслись к тому, если бы я стала работать в каком-либо из их учреждений?..

- Что за дикий вопрос? - возмутился Леонид Федорович. - Дикий и безнравственный.

- Но все-таки? - допытывалась Лидочка. - Конечно, я никогда бы этого не сделала, но допустим на минуту... Ответьте же...

- Я не хочу на это отвечать.

- Но это одно предположение... Скажите же, как бы вы отнеслись?

- Я бы убил тебя своими руками..."

Разумеется, это наигрыш, это соблазн безответственной души заглянуть в черную пропасть предательства. А как? А что же там?.. Лидочка не совершает предательства, но кто знает, что стало бы с ее "предположением", если бы фашисты действительно задержались в городе. Ведь в понятия лидочкиных "условностей" и "предрассудков" входит, как мы уже видели, очень многое. Не к ним ли были бы отнесены и чувство долга перед родиной, и просто элементарная гражданская совесть? Как знать. Логика - вещь неумолимая.

Кому из нас порой не приходилось встречать среди нынешней молодежи по-своему "очень хороших", привлекательных юношей и девушек, но с неизменной усмешкой или просто с безразличным равнодушием относящихся ко всякому упоминанию об ответственности перед людьми, комсомолом, обществом. Все это вместе с трудовыми буднями наших дней для них лишь "скучные песни земли". Но с каким упоением подобные молодые люди предаются всяческим обличениям "условностей" и "предрассудков" и разглагольствуют о том, "как хорошо быть самим собой" в лидочкином смысле. В мелочах повседневной жизни все это выглядит часто достаточно невинно, чтобы вызывать у старших тревогу. Но вот писатель логически продолжил эту "невинность", спроэцировал ее на тот роковой час, когда речь начинает идти о жизни и смерти, и кажущаяся невинность уже заглядывает в черную бездну предательства. Сделав это, писатель Горбов сказал новое и нужное слово в нашей литературе.

После того как мы узнали Лидочку, нет нужды доказывать, что

стр. 160


--------------------------------------------------------------------------------

ее последний поступок ничуть не явился какой-то неожиданностью для читателя. Не сумев занять своего места в строю сражавшегося народа, она бросает судьбе очередной вызов - в эвакуации, вдали от друзей, выходит замуж за мелкого, морально нечистоплотного человека.

Последний поступок - это все еще рецидив опасной и безответственной игры, вызванной в данном случае отчаянием первой неудачной и мучительной попытки найти свое место в жизни, в заводском цеху.

Чем же объясняет писатель поведение Лидочки у порога самостоятельной жизни, поведение, смысл которого можно выразить одним словом - безответственность? "Стечением обстоятельств", воспитанием, отношением родителей к дочери, к себе и вообще ко всему.

В романе мы несколько раз сталкиваемся с родителями Лидочки, с их образом жизни, бытом, где господствует абсолютная разболтанность нравов, легкомыслие, отсутствие каких бы то ни было нравственных устоев, где ребенок рос совершенно предоставленный самому себе, имея постоянно перед глазами пустоту и легкомыслие родителей. Изображением судьбы Лидочки, горькими словами в адрес ее родителей автор романа ставит серьезный вопрос, заставляющий задуматься старших над ответственностью перед судьбой младшего поколения, задуматься над тем, чтобы не допускать случайных "стечений обстоятельств", уродующих душу в самом начале ее роста.

"Трудная история" Лидочки дает нашей молодежи большой материал для полезных размышлений и выводов. Размышлений о путях и дорогах в жизнь. Собственно этому и посвящен роман. В образе Лидочки читатель сталкивается с поставленной проблемой с негативной стороны. Положительное решение этой проблемы писатель дает в образах Семена Полуэктова и Ксюши - лидочкиных сверстников. Эти герои, как и Леонид Федорович с его беззаветной преданностью Родине, солдат Антон Сосев, не теряющий веры в победу в самые тягостные дни отступления нашей армии, фронтовой журналист Миша Файнштейн, порвавшая с мещанской психологией Олимпиада создают в романе атмосферу глубокой человечности и торжества новой, социалистической морали. Роман дает ощущение того, что дорогу германскому фашизму в дни войны преграждали не только и даже не столько оборонные сооружения и военная техника, а неприступные крепости социализма, заложенные в душе каждого советского человека. Испытания войны ускорили процесс формирования характеров, и в романе идет постоянное обогащение, совершенствование героев во взаимном влиянии друг на друга. Так, Семен получает огромный заряд мужества - и веры в победу в общении с простым солдатом Антоном Сосевым, открывшим Семену великую красоту сердца трудового народа. Сам Полуэктов становится причиной, вызвавшей крутой перелом в сознании и всей жизни Олимпиады. Дружба Ксюши и Миши Файнштейна облагораживает обоих, дает силу и рост лучшим свойствам их духовного облика.

стр. 161


--------------------------------------------------------------------------------

Роман поставил перед писателем целый ряд более сложных задач по сравнению с теми, которые не раз приходилось успешно решать ему в повести. И справедливость требует признать, что из этих новых задач не все в полной мере решены Е. Горбовым, впервые за всю свою творческую практику обратившемуся к роману. Так, писателю не удалось до конца преодолеть трудности, связанные с тем, чтобы подчинить различные сюжетные линии, судьбы героев общему внутреннему движению всей вещи в целом. Порой это движение замедляется, как бы замораживается, и в этих местах повествование становится вялым, описательным. Развитие повести может основываться не только на эпическом развертывании событий, - оно может ограничиться и движением чувства, души лирического героя. Для романа одного этого, как правило, недостаточно. И вялость и описательность, встречающиеся в романе Е. Горбова, объясняются как раз недостаточной плотностью действия, событий. Этот просчет автора усугубляется еще и тем, что становление характера одного из главных героев - Семена Полуэктова иногда, в наиболее ответственных моментах, выпадает из романа и совершается за его пределами, хотя пробел этот в известной мере возмещается письмами героя, раскрывающими эволюцию его характера.

И все же "Дом под тополями" со всеми его просчетами и недостатками свидетельствует о расширении творческого диапазона писателя. Процесс внутренней закалки, совершенствования захватывает всех положительных героев романа. Для Ксюши и Семена он совпадает с первыми их шагами в жизнь. И хотя война создавала особые условия, значительно сокращала путь становления характеров, писатель и в этих специфических условиях подчеркивает одну общую закономерность. Вырасти достойным своего времени, занять настоящее место в жизни, стать человеком в большом смысле этого слова невозможно без тесной связи с трудовой жизнью народа, без приобщения себя к общему делу. Мысль эта сама по себе чрезвычайно проста. Но если читатель получает ее не в готовом виде, а приходит к ней сам в процессе чтения, размышления над судьбами героев, она становится для него открытием и откровением. Все творчество Евгения Горбова - от "Куриной слепоты" до "Дома под тополями" - подводит нас к ней, к этой мысли. Вот почему значение книг Е. Горбова, живые истоки которых - в тихих улочках городской окраины, не ограничивается масштабами этой окраины. Большой и нужный людям смысл, заложенный в них, ставит эти книги рядом с теми, что по праву занимают место на полках нашей "большой" литературы.

стр. 162