(ОБСУЖДЕНИЕ ТВОРЧЕСТВА С. ЗАЛЫГИНА В ОРГКОМИТЕТЕ СОЮЗА ПИСАТЕЛЕЙ РСФСР)

Открывая обсуждение произведений С. Залыгина, председательствующий Л. Соболев говорит о том, что подобный творческий разговор с писателями Российской Федерации должен стать традицией в Союзе писателей РСФСР, постоянным элементом в его работе.

С. ЗАЛЫГИН: Среди присутствующих здесь писателей я вижу людей, с которыми мне приходилось соприкасаться в течение многих лет моей литературной работы. Это не случайно. Моя писательская биография складывалась так, что чуть ли не двадцать лет я отмахивался от литературной работы, а товарищи, которые вот и здесь присутствуют, всячески тянули меня в литературу, помогали мне.

Я - гидротехник, мелиоратор и до сих пор, хотя теперь уже и немного, но все же работаю по этой специальности. Здесь я и сейчас чувствую себя на месте, здесь у меня сложились определенные интересы. К тому же я думаю, что быть инженером нисколько не хуже, чем быть писателем, то есть человеком, который пишет об инженерах. Но тем не менее вся моя жизнь, вся моя творческая работа чем дальше, тем больше складываются так, что я все больше приобщаюсь к литературному делу.

Сегодня я вспоминал, как это все произошло. Еще мальчишкой, только научившись писать и читать, я написал на всех листках календаря две буквы - БП - "Будущий писатель"...

Потом я об этом забыл, и надолго.

До войны, правда, вышла у меня небольшая книга, но я не придал этому особого значения. После войны вышла еще книга, а потом меня пригласили в Союз писателей, обсудили книгу и приняли меня в Союз. Это было в 1949 году и, признаться, явилось для меня неожиданностью. А потом, в 1951 году, было совещание молодых писателей, в котором я также участвовал. Это меня тоже подтолкнуло к литературной работе.

Переломным моментом я считаю тот, когда пригласили меня в журнал "Новый мир" и А. Твардовский сказал: "Поезжай ты в какую-нибудь МТС, - напишешь что-нибудь интересное!" "

В это время у меня была большая учебная нагрузка в институте, но А. Твардовский договорился с Министерством высшего образования, и вот я отправился в МТС, где работал в это время мой дипломник-заочник. Официально я был его руко-


--------------------------------------------------------------------------------

Печатается по стенограмме (с незначительными сокращениями).



стр. 163


--------------------------------------------------------------------------------

водителем. И я сидел в этой МТС, писал очерки, которые потом и были опубликованы, а одновременно - руководил дипломной работой, которая затем вышла отдельной брошюрой под моей редакцией.

После этого я стал значительно серьезней относиться к моей литературной работе.

В 1955 году я переехал в Новосибирск, где немного сотрудничаю в филиале Академии наук.

Чего я жду от обсуждения? Какие советы хотелось бы выслушать?

Тот, кто читал мои произведения, может быть, заметил, что в них нет "больших" событий. Нет смертей. Есть любовь, но она простая и ясная, без трагедий. Нет крутых поворотов.

Я думаю иногда: почему так у меня происходит и насколько это правомерно?

Есть у меня одна знакомая старушка. Она перенесла много тягостей и горя: один сын у нее погиб на фронте, другой остался калекой. Ходит эта старушка в каком-то пальто, сшитом из одеяла, как будто сама судьба завернула ее в это одеяло... И она говорит, что часто просыпается с ощущением, что она - живет, и как это хорошо, что она живет. И вот мне кажется, что самая обычная жизнь - это в конце концов то, что особенно нужно для литературы. Люди переживают те или иные события, часто трагические, но делается это ради повседневной, обыкновенной, но не менее значительной жизни. И мне хотелось бы, чтобы эта самая обычная, но в то же время наиболее "глубокая" жизнь была как-то больше осмыслена нашей литературой.

Вот я и хотел бы услышать от товарищей: может ли быть большое, серьезное полотно без большой трагедии, без больших событий? Для себя я еще не решил этого вопроса.

Теперь - о жанре моих произведений. Начал я определенно с рассказа. Это я знаю твердо. А вот что я позже написал, это мне уже неясно. "Весной 1954 года", например, - очерк это или повесть? Есть у меня такая вещь - "Красный клевер". Что это - рассказ или очерк? Как будто бы это неважно, но, видимо, чем-то и важно. Нужно все-таки знать, в каком жанре ты работаешь...

Говорят, что нужно взяться за большой роман. А я, право, не знаю, что лучше - десять коротких рассказов или один большой роман? (С места: Это в зависимости от качества). При одинаковом качестве. Прошу правильно меня понять: мне нужно выбирать жанр с точки зрения его емкости, учитывая возможность воплощения в том или ином жанре того или иного количества материала, образов, мыслей, проблем. Мне вот кажется, что в десять рассказов я внесу больше материала, больше образов, чем в один роман. Из каждого чеховского рассказа легко "развернуть" большой роман, и, вероятно, Чехов, если бы захотел, смог это сделать, а вот романист вряд ли смог бы "уложить" в один роман материал десяти чеховских рассказов.

А очерк? Очерк меня тоже очень привлекает. Здесь совершенно своеобразный подход к изображаемому. Иногда я представляю себе, как мои очерки (скажем, некоторые из моих китайских очерков) будут читать люди, которые там описаны. Ведь в них сохранены подлинные имена и события. Казалось бы, там все так, как было на самом деле. И в то же время - ничего этого в жизни не было. Не было потому, что те высказывания, которые на самом деле были брошены мимоходом, в очерке вдруг стали центральными и часто - неожиданно для меня самого. Эта работа с высказываниями героев, с фактами, с отыскиванием их, с определением их места и значения в очерке

стр. 164


--------------------------------------------------------------------------------

и представляет собой то живое, из чего слагается очерк. Эта сторона дела меня очень привлекает в очерке.

Еще несколько слов о романе. В сюжетах у меня недостатка не бывает, иногда даже приходится "отбиваться" от них, и кто-то из нас берет верх: или я их отбрасываю, или они берут меня за шиворот, и тогда начинается работа. Хотелось бы послушать здесь мнение товарищей. Мне кажется, что для создания романа нужно владеть многими жанрами. Повесть можно написать как бы в одном звучании, в одном ключе, а романист должен уметь переходить от лирических глав к сатирическим и т. п. Очевидно, к роману я подойду только в том случае, если мне удастся испробовать ряд литературных жанров.

Попробовал я в сатирическом жанре написать небольшую повесть ("Свидетели"). Недавно я в качестве гидролога участвовал в одной экспедиции и задумал написать на эту тему лирическую повесть (по материалу экспедиции). Может быть, затем это перерастет в более значительную вещь.

Вот то, что мне хотелось сказать для начала.

В. АРХАНГЕЛЬСКИЙ: Очерки и рассказы в книжке "Обыкновенные дни" за сколько лет собраны?

С. ЗАЛЫГИН: С 1954 года, а книга "В наши годы" содержит более ранние произведения.

Т. ТРИФОНОВА: Я рада, что С. Залыгин выступил в самом начале нашего обсуждения, так как некоторые вопросы, которые я собиралась затронуть, оказывается, живо интересуют и самого писателя.

Не буду делать обзора творчества С. Залыгина, хотя я знаю все его вещи и писала о нем раньше. Скажу лишь о некоторых, наиболее характерных чертах этого творчества.

Помните, есть у Залыгина рассказ "Первый шаг". В нем говорится о том, как молодой человек опубликовал свой первый рассказ и как это произведение было встречено теми, кто был в нем описан. Рассказ горячо обсуждается на колхозном собрании, и при этом героиня рассказа требует, чтобы было вынесено постановление о том, что это не про нее написано...

Написанная вещь, как бы говорит Залыгин, становится собственностью народа, который делает из нее свои выводы, невзирая подчас на то, хотел или не хотел этого писатель. Вещь начинает жить своей жизнью, она перестает быть явлением литературы и становится жизненным, общественным фактом.

И мне кажется, что произведения Залыгина как раз и свидетельствуют о том, что он чувствует большую писательскую ответственность за то, что он делает. Именно это чувство ответственности побуждает его раскрывать человеческие характеры в их наиболее существенных чертах, обнажать те стороны характеров, которые ему важно поставить на общественное рассмотрение. При этом писатель ясно ищет какие-то новые формы, новые средства для осуществления своих задач.

Очень интересны в этом отношении китайские очерки С. Залыгина, опубликованные в "Новом мире", интересны как попытка охвата в своеобразной форме чрезвычайно большого и сложного жизненного материала. Жанровую принадлежность этого произведения определить нелегко. Да и так ли уж необходимо это делать?

Совершенно очевидно, что на наших глазах создаются новые литературные жанры. И дело теории литературы теперь определить эти жанры, раскрыть их существо.

стр. 165


--------------------------------------------------------------------------------

Это произведение представляется мне чрезвычайно ценным и по своей теме, и по своеобразному композиционному построению, и по манере раскрытия характеров, отношений между людьми.

В этой связи я хочу обратиться к "Свидетелям" С. Залыгина. В новом издании имеется подзаголовок "Сатирическая повесть". Однако это ничего не меняет. В "Свидетелях" показан ряд конкретных явлений, каждое из которых могло стать предметом отдельного произведения, но ни одна из этих тем не поднята как следует.

Л. СОБОЛЕВ: Может быть, Залыгин поднял эти темы, но не решил их?

Т. ТРИФОНОВА: Нет, не поднял и не решил.

/Мы не должны забывать, что формула о типических характерах в типических обстоятельствах действительна и для социалистического реализма. Башлаков, Пислегин - герои очерков "Весной 1954 года" - действовали в определенной среде. Выхваченные из этой своей среды, герои повисают в воздухе, как это и случилось в "Свидетелях", где они сталкиваются только с Евгенией Меркурьевной. Только она - единственная свидетельница их поступков. Но она не вмешивается и не может вмешиваться в их действия. А отсутствие взаимодействия между людьми немыслимо в литературе, это лишает вещь жизненного наполнения. Факты отрываются от обстоятельств, и порой это переходит в коллекционирование фактов.

Очень важна в произведении авторская позиция. С. Залыгин часто "передоверяет" свою авторскую позицию кому-нибудь из героев своих произведений. В повести "Свидетели" авторские позиции передоверены Евгении Меркурьевне, но она "не тянет", не выдерживает большой нагрузки оценщика и судьи того, что она увидела. Она мелка, ее оценкам не хватает глубины. И в этом - главная беда "Свидетелей", вещи, которая мне кажется наименее удачной у Залыгина, хотя отдельные зарисовки в ней очень хорошие.

Китайские очерки, напечатанные в "Новом мире", очень интересны, содержательны и свежи. Здесь много интересных подробностей, черточек того нового, что возникает сейчас в народном Китае. Здесь очень ощутимы поиски своеобразного жанра. По замыслу - это очерк с вкраплением рассказов, и поначалу это великолепно сделано. Но я прочла рукопись, содержащую продолжение этих очерков, и она кажется мне очень неровной. Местами здесь встретишь прелестные вещи, например, очерк о Сычуани. Есть великолепные пейзажные описания, а рядом - места сухие, протокольные, содержащие цифры, данные о состоянии почвы, влажности воз духа и т. д.

Разумеется, я не против познавательного научного материала, но и его нужно давать так, чтобы об этом было интересно читать, а в рукописных очерках С. Залыгина наряду с хорошими очерками есть и вещи, трудно читаемые, в которых явно ощущаешь писательскую записную книжку.

"Факт не есть правда", - говорил Горький. Надо уметь выделить из факта эту правду и пересказать ее по-особому. Мне кажется, что над новой рукописью С. Залыгину надо еще много работать.

В. ДОРОФЕЕВ: Должен признаться, что мне чрезвычайно интересно выступать здесь по поводу произведений С. Залыгина. Мне нравится этот писатель, интересно размышлять о его судьбе, о сильных и слабых сторонах его дарования.

Вопрос о жанрах, который здесь возник, не представляется мне существенным. Что такое, например, "Коновалов" или "Челкаш"? Очерки это или рассказы? Горький говорит, что это очерки, а мы их считаем рассказами...

стр. 166


--------------------------------------------------------------------------------

Вопрос о жанрах можно решать плодотворно лишь на конкретной основе, применительно к каждому данному произведению.

С. Залыгин - интересный, талантливый, думающий, непрерывно растущий писатель. Но бывает так, что писатель ставит перед собой более сложные задачи, и это не всегда у него получается.

Так, по-моему, произошло с Залыгиным, когда он писал своих "Свидетелей". Что это - очерк или повесть? Разрыв между повестью и очерком здесь явно ощутим. Чувствуется, что в этом произведении, лишенном внутреннего драматического действия, автор поставил перед собой чисто очерковую задачу.

В подзаголовке "Свидетелей" указано: "Сатирическая повесть". Но можно ли помыслить себе сатиру без смеха, без юмора, без иронии? А эта повесть не вызывает смеха. Вообще-то позиция автора в повести совершенно ясна. И я не согласен с Т. Трифоновой, которая упрекнула Залыгина в том, что он "передоверил" свои "позиции" героине повести, а сам занялся лишь коллекционированием фактов. Это неверно.

К. ТРИФОНОВА: По форме - это коллекционирование фактов.

С МЕСТА: А "Дон-Кихот" или "Мертвые души"?

В. ДОРОФЕЕВ: Это, по существу, неверно, когда мы говорим о "Свидетелях". У Залыгина здесь был очень интересный и непростой замысел. Он вывел несуразного, подчас даже нелепого человека и показал, что под маской этой нелепости, несуразности скрывается очень здоровый, серьезный, настоящий, требовательный подход к жизни. Евгения Меркурьевна органически неспособна мириться с теми ненормальностями, которые она видит. Но вместе с тем она не может глубоко понять и то новое, что вошло в нашу жизнь. Отсюда рождается драматический рисунок повествования, хотя он и не доведен до конца. Тут нет того, что составляет сатиру. Тут нет гнева, а тут надо гневаться. Есть великолепные моменты, которые дают настоящий сатирический рисунок, но нет тонкости сатирического исполнения, сатирического письма, нет умения заражать своим гневом - и это беда Залыгина.

У меня однажды был разговор о С. Залыгине с одним товарищем, и он сказал: "Все у Залыгина хорошо, ума много, а вот сердца мало, эмоционального накала мало. Кажется, будто ученый мешает писателю..."

И действительно, писатель порой как бы "зашнуровывает" себя, не дает выхода своим эмоциям. Он исследует людей как естествоиспытатель, это хорошо. Но нельзя здесь перебарщивать, так как без эмоционального накала все пропадет - и любовь и ненависть, а без этого искусства не бывает... Не надо бояться проявления субъективного чувства. Здесь нет ничего общего с субъективизмом.

То же и в прекрасных очерках Залыгина "Весной 1954 года". Башлакова вы по настоящему чувствуете, понимаете. А вот Пислегин подчас начинает играть служебную роль, потому что писателю не удалось эмоционально раскрыть трагедию этого большого и сильного человека, отставшего от жизни.

Л. Толстой как-то сказал, что настоящее искусство и светит, и греет, и зажигает. Искусство С. Залыгина только светит, но оно мало греет и почти совсем не зажигает, ему не хватает эмоциональных зарядов, не хватает писательской страсти.

Бывают такие писатели - у них и человека нет, и темы своей нет. А тут все это есть, но все время норовит Залыгин уйти в так называемую научную достоверность письма, и это его иногда крепко подводит.

Н. ЕМЕЛЬЯНОВА: Мне тоже приходит в голову вопрос о том, что же пишет С. Залыгин - рассказы или очерки?

стр. 167


--------------------------------------------------------------------------------

Вот, например, рассказ "Ксюша". Он начинается с описания весенней поры, когда пшеница еще зеленая. А затем мы видим, как вырастает замечательный хлеб, и старый дед бросает на хлеба свою шапку, и она лежит, поддерживаемая колосьями. Здесь скрыта поэтическая мысль о том, что Ксюша выращивает не только хлеб, но в себя как человека она тоже "выращивает". Когда выясняется, что любимый ею человек любит другую девушку, видишь, что она выросла, стала сильной. Рост человека вместе с ростом его дела хорошо показаны в этом рассказе.

До половины рассказ этот читается, как очерк, но в конце вы ждете в Ксюше взрыва чувств, ждете большого душевного порыва, А этого нет; глубокого психологического раскрытия образа здесь не произошло. Все завуалировано, все дано намеками...

Мне кажется, что, когда пишешь рассказ, нужно немного "забыть" описываемого тобой человека. Тогда легче увидеть в нем и страсть и гнев, легче заглянуть в глубину его души и сердца.

В рассказах и очерках С. Залыгина я всегда чувствую большую достоверность материала, но я тоже ощущаю, что достоверность эта иногда мешает ему.

Вот, например, рассказ "После грозы". В нем писатель немного оторвался от этой достоверности, ушел немного в сторону, в результате - рассказ оставляет сильное впечатление.

Самое главное, что есть у Залыгина, это умение рисовать характеры. Когда вы читаете его рассказы, вы запоминаете изображаемых им людей. Дед в рассказе "Ксюша" очень хорош. Он не похож на тех дедов, которых обычно изображают. Это очень своеобразный, интересный тип.

Я боюсь точно определить жанр произведений Залыгина. Тут можно невольно ограничить большие возможности, которые есть у Сергея Павловича и которые он может выявить в своих будущих произведениях. Вероятно, в такую вещь, как роман, он может вложить много своих знаний о людях. Но мне думается, что нельзя так уж прямо "толкать" писателя к роману. Рассказ играет свою большую и хорошую роль, и если и в дальнейшем мы будем получать от Залыгина такие рассказы, какие получали до сих пор, это будет очень интересно.

В. ЛИДИН: Я не перечитывал рассказов Залыгина, идя сюда, потому что мне хотелось говорить о его писательском облике в целом, а не об отдельных удачах или неудачах.

С Залыгиным мы познакомились девять лет тому назад на обсуждении его рассказов в Союзе писателей. Еще тогда эти рассказы меня очень тронули своей душевностью. Они были написаны под хорошим влиянием Чехова. И сейчас, девять лет спустя, я вижу, что С. Залыгин, безусловно, растет как писатель.

У Сергея Павловича был большой соблазн: его пригласили в Москву, обласкали, предложили работу в качестве корреспондента крупной газеты. Для молодого писателя это очень привлекательно. Но он отказался, говоря, что у него есть сбоя дорога, свой путь. И с этого пути он не сошел. За эту прямолинейность и принципиальность я Сергея Павловича очень уважаю и считаю, что он поступил серьезно и правильно. То, что для литератора так важно, так необходимо - связь с народом, - у Залыгина есть всегда. Я читал ряд его очерков. Это всегда очерки не только познавательные в том смысле, что они чему-то учат или какие-то новые вопросы поднимают. Видно, что очень серьезный и вдумчивый человек ходит по земле и пишет о том, что он видит. Причем пишет не объективистски, а глубоко продумывая ряд процессов. Можно

стр. 168


--------------------------------------------------------------------------------

привести в качестве примера хотя бы его размышления по поводу китайского земледелия.

Вы задаетесь таким вопросом: что лучше - романы или рассказы? Я думаю, что десять хороших рассказов лучше, чем один плохой роман, и один хороший роман лучше, чем десять плохих рассказов.

Такими же талмудистскими считаю и споры о том, что это у Залыгина - очерк или рассказ? И у Короленко и у Успенского есть очерки, которые назывались ими "былью". Не всегда можно точно определить грани очерка.

Надо писать интересно, и все! Я с большим интересом читал Ваши, Сергей Павлович, очерки "Весной 1954 года" или ваши китайские впечатления. Так что, мне кажется, над вопросом о том, очерки это или рассказы, задумываться очень не стоит.

Те требования, которые были здесь предъявлены вам насчет большей страстности, большей темпераментности при обрисовке взаимоотношений между героями, - они, может быть, и справедливы. С точки зрения художественного рассказа необходимо, чтобы была страсть. А вы часто стараетесь оставить все в пределах наблюдений, без участия автора. Надо более активно вмешиваться в судьбы своих героев.

А вообще, когда я думаю об облике молодого советского писателя, то облик этот сочетается у меня с представлением о С. Залыгине, хотя он не так уж и молод - десять лет работает в литературе.

Ценно то, что у него своя профессия, от которой он не ушел, как многие другие молодые авторы. Он пошел правильным путем - работает как ученый, многое видит, узнает.

И мне приятно, что девять лет назад я выступал по поводу творчества С. Залыгина, говорил хорошие слова и сейчас могу сказать то же самое, - он не обманул меня за эти девять лет.

Ген. ФИШ: Мне тоже кажется, что разговор о жанре в данном случае бесполезен. Был в свое время хороший критик Михайловский, который любил Глеба Успенского, но сильно его ругал за то, что тот не пишет романов. А мы видим, что Успенский не послушался Михайловского и не написал большого романа, а своими очерками и рассказами сделал большое дело для русской литературы.

Тот же Михайловский упрекал Чехова за то, что у него рыбья кровь, что он равнодушен к судьбе своих героев, что он не может написать большого, настоящего романа. И Чехов очень тяжело переживал это, но все-таки шел своей дорогой...

Лев Толстой, когда на него нападали за "непонятность" жанра "Войны и мира", написал послесловие (оно в обычные издания не входит, но в академическом издании есть), и в этом послесловии он говорит, что все наиболее значительные произведения русской литературы, начиная от "Мертвых душ" и кончая "Записками из Мертвого дома", написаны не по правилам. И это очень верно, потому что, когда начинают говорить о том, что один жанр переходит или не переходит в другой - рассказ в очерк "ли очерк в повесть, - то становится ясно, что мы просто имеем дело с вещами, написанными "не по правилам". И Залыгина упрекают в том, что он пишет не по правилам. А по-моему, делает он это потому, что у него материал очень богатый, и этот материал не укладывается в обычные формы.

Возьмем очерки "Весной 1954года". Здесь неправильны, по-моему, упреки в том, что произведения Залыгина вообще не остры, что в них нет страсти. Мне кажется, что это идет от традиционного понимания конфликта, которое базируется на пред-

стр. 169


--------------------------------------------------------------------------------

ставлении о том, что есть общество и есть личность, и общественные интересы вступают в противоречие с индивидуальными. На этом и построена литература критического" реализма (В. ДОРОФЕЕВ: Только частично...). Этот конфликт между личностью и обществом зачастую некритически "осваивается" некоторыми товарищами и приводит их к мелкому критиканству, в угоду которому нарочито выискиваются трудные и темные стороны жизни, мешающие развитию личности.

Так возникает очернительская литература. И все это происходит потому, что люди не учитывают изменения самой социальной природы конфликта - и литературного и общественного. Новое заключается в том, что огромные преимущества, заложенные в социалистическом строе, огромные возможности социалистического строя не всегда в полную меру реализуются в жизни; и борьба за наиболее полную реализацию тех преимуществ и возможностей, которые заложены в социалистическом строе, и является реальным конфликтом нашей жизни, двигателем ее.

Рассказы С. Залыгина и кажутся несколько будничными потому, что материалом для них служит этот действительный конфликт нашей обыденной жизни. Поэтому С. Залыгина я бы поставил в один ряд с писателями, раскрывающими в своих произведениях очень острые конфликты, но конфликты нашей социалистической действительности, в основе которых лежит борьба за реализацию всех возможностей нашего строя.

Сюда относятся, в частности, очерки Е. Дороша, очерки Л. Иванова из Сибири, цикл рассказов В. Овечкина и т. д.

Л. СОБОЛЕВ: Сюда же можно причислить и очерки эстонского писателя Ю. Смуула.

Ген. ФИШ: Здесь уместно вспомнить выдержку из письма Л. Толстого, который писал по поводу одного произведения: "Я не знаю - повесть это, рассказ ил" статья, но я знаю, что это то, что нужно..."

В этой "нужности", кстати, и заключен ответ на вопрос о том, что же нам, дескать, нужно: "критическая" или "лакировочная" литература? Думается, что задающиеся этим вопросом писатели недостаточно внимательно вчитались в выступление Н. С. Хрущева, где черным по белому сказано, что борьба с очернительством и критиканством не исключает, а предполагает развитие критики в литературе. Только надо знать, во имя чего и для чего человек критикует.

В этой связи мне хотелось бы вспомнить исключительно острый рассказ Залыгина "Красный клевер". По постановке проблемы я не знаю более острого рассказа в нашей литературе. Дело заключается в том, что в 1954 году появилось решение Центрального Комитета, указывавшее на серьезные ошибки и извращения в применении травопольной системы. До этого постановления многолетние травы сеяли повсюду - даже в тех районах, где они вообще не растут и, следовательно, никак не могут поднять плодородие почвы. Но вот появилось решение Центрального Комитета, и сразу же нашлись такие загибщики, которые поторопились вообще похоронить теорию Вильямса. Дело дошло до того, что не только перестали сеять травы в тех районах, где это нужно было делать, а стали считать, что это вообще порочное занятие. Даже в Московской области, где без них жить нельзя, и здесь перестали сеять травы. Тогда некоторые работники думали, что красный клевер - это "антипартийная" культура.

И вот в это время в "Партийной жизни" выступает со своим очерком С. Залыгин и доказывает, что не клевер является антипартийной культурой, а антипартийным

стр. 170


--------------------------------------------------------------------------------

является отношение людей, которые считают, что те или иные сельскохозяйственные культуры могут быть "антипартийными".

Просто удивительно, как один небольшой рассказ смог "вместить" в себя столько превосходно очерченных характеров, такой тонкий анализ человеческих отношений. Все вращается вокруг вопроса о клевере, а попутно раскрываются характеры председателя колхоза, бригадира, и видно, как растет сам инструктор райкома, от лица которого ведется повествование, как он начинает понимать то, чего не понимал прежде.

Здесь были трудности и сюжетные, и в обрисовке характеров, и в постановке острейших проблем, но все это написано так, что попадает на страницы журнала "Партийная жизнь" и начинает обсуждаться в районах, как специальная листовка.

А насчет того, что, как здесь говорилось, в рассказах С. Залыгина "много ума" - то право же, это не страшно. Находить порок в избытке ума не следует. У нас часто бывает много эмоций, которые ничем не подкреплены, а когда в произведении эти эмоции возникают из конкретного жизненного материала, то это и есть то, что мы должны записать в Устав нашего Союза, ибо социалистический реализм и есть показ жизни в процессе развития на конкретно-историческом материале.

В. ДОРОФЕЕВ: Так и записано.

Ген. ФИШ: Там не такая редакция.

Л. СОБОЛЕВ: Это мы должны записать на третьем съезде.

Ген. ФИШ: Мне кажется, что произведения Залыгина отвечают нашим программным требованиям.

Говорят, что Залыгин бесстрастен. А я считаю, что Залыгин-писатель с большой страстностью, если он может писать такие вещи, как "Красный клевер". Внешне он как будто бы и равнодушен, но в то же время его читаешь с волнением. Потому что он говорит читателю правду и говорит ее так, что она не может не волновать читателя.

Мы не мало в последнее время читали описаний путешествий, в которых говорилось о том, что Венера Милосская находится в Лувре, что площадь Этуаль - центральная площадь Парижа, что Гамбург - большой порт, а в Лондоне - туманы...

А когда раскрываешь книгу Залыгина о Китае, то видишь, как ты, по существу, мало знал об этой стране. Книга показывает тебе Китай с новой стороны, в новых ракурсах и поворотах, о которых ты раньше не думал. И это обогащает тебя.

Творчество С. Залыгина как раз и светит, и греет, и зажигает!

А. ПИСЬМЕННЫЙ: Большое и принципиальное преимущество С. Залыгина как писателя состоит в том, что у него есть специальные, точные и обширные научные знания. Вторая профессия или хотя бы доскональные сведения в какой-либо области человеческой деятельности, - какое это преимущество для писателя!

Здесь высказывались соображения о том, что профессия ученого заслоняет в творчестве С. Залыгина какие-то качества, необходимые ему как художнику. Да, это верно в том отношении, что С. Залыгин в качестве исследователя фактов жизни и реальной человеческой деятельности сильнее, чем в изображении внутреннего мира героев. Однако выводы, которые делались из этой творческой особенности С. Залыгина, кажутся мне неправильными.

Когда С. Залыгин рисует картины жизни на берегах реки Шои ("Весной 1954 года"), описывает деятельность Башлакова, его взаимоотношения с Пислегиным, с бригадирами, с работниками райкома, научный и, значит, точный исследовательский подход к явлениям жизни обогащает большой художественный талант пи-

стр. 171


--------------------------------------------------------------------------------

сателя. В результате С. Залыгин создает полные драматизма картины жизни и человеческих отношений. Перед глазами читателя возникают характеры сложные, самобытные, неповторимые, рождаются образы большой художественной силы. И читатель не сетует на автора за то, что он подчас оставляет без ответа вопросы о том, где, как, почему сложился характер Башлакова, каков он в личной жизни, в счастье и в беде, о чем он думает, оставаясь наедине с собой, как он любит, веселится, страдает и т. п. Он не потребует от писателя ответа на вопрос, какие чувства переживает Пислегин, скатывающийся по служебной и общественной лестнице, каков внутренний мир бригадира Еремеева или бригадира Мохова. Читателя больше волнует их практическая деятельность, их сегодняшнее поведение, чем тонкости психологического рисунка. И мысль о том, что руководитель не только руководит, но и оказывается руководимым подчиненными людьми, захватывает читателя, принимается им безоговорочно, с полной убежденностью, кажется ему важной и интересной. Происходит это потому, что автор рисует картины жизни не только с художественной силой и остротой, но и с безукоризненным знанием обстановки, читатель верит каждому его слову, следует за ним, подчиняется его художественной воле.

То же самое обнаруживается в очерке "Красный клевер", захватывающем читателя и драматизмом отношений, и богатством оригинальных характеров, и своей публицистической направленностью.

И пусть не существует в действительности ни реки Шои, ни города Юдинска; пусть Башлаков - это не реально живущий на свете директор МТС, а образ, сотканный автором из различного, увиденного в жизни человеческого материала; пусть он выдумал и Пислегина с его одной почкой и необходимостью делать уколы в отнюдь не амбулаторной обстановке - удача писателя в том, что, стремясь познать действительность, он пользовался точным, обостренным научным методом, знанием жизни и создавал характеры и взаимоотношения в конкретной исторической обстановке.

Очерк, на мой взгляд, отличается от других литературных жанров не тем, что он повествует о действительно случившихся событиях, не своей фотографичностью. Герои очерка могут и не иметь подлинного адреса. На мой взгляд, очерк - полнокровное и художественное произведение литературы, и отличается он от других жанров прежде всего тем, что фактам жизни в нем уделяется главное внимание по сравнению с анализом психологии, исследованием развития характеров и т. п.

Поэтому не к чему повышать очерк в литературном звании при помощи термина "очерковая повесть", как делали здесь некоторые товарищи в отношении "Весны 1954 года". Это вносит только путаницу и ничего не прибавляет произведению.

Если же обратиться к рассказам и повестям С. Залыгина, то многое в них, по-моему, оставляет читателя неудовлетворенным. И прежде всего то, что в них мельчает тематика, суживается цель авторских поисков.

В чем, например, содержание и смысл рассказа "Китайский ковер"? В том, что куплен ковер не той расцветки, которую хотела героиня рассказа, но, так как красивая вещь в доме, какая бы она ни была, сама по себе способна облагородить человека, то все остаются вполне довольными. Не очень глубокая и не очень интересная! мысль. Но к этому, в сущности, и сводится рассказ.

Рассказ "Паутинка" написан хорошо и со знанием дела. Но его идею опять-таки можно охарактеризовать очень коротко: человек должен любить и уважать свой труд. Опять-таки мысль не новая и, в сущности, общая для всей советской литературы. Индивидуального, залыгинского в ней ничего нет.

стр. 172


--------------------------------------------------------------------------------

Повесть "Свидетели" в отдельном издании названа "сатирической повестью". Но всякое сатирическое произведение должно вызывать хотя бы улыбку - гневную или добродушную, ироническую или сочувственную...

Как уже отмечалось, со "Свидетелями" этого не происходит. В мещанскую профессорскую семью просто не веришь. Это чрезмерность как таковая, она не имеет ничего общего с сатирической заостренностью. То же самое можно сказать и о Борисе Муськове и его жене. Что же касается героини повести Евгении Меркурьевны, то она противоречива до неправдоподобия, - в одно и то же время она восторжена и рационалистична, бестактна и деликатна до невозможности, пуглива и решительна, жестока и жалостлива, назидательна и взбалмошна.

Лучшие страницы повести - встреча героини с другом детства Пухаловым потому и хороши, что в них наличествует житейская подлинность, та самая, которую так зорко умеет подмечать глаз Залыгина-очеркиста.

Все вышесказанное отнюдь не означает, что я зачеркиваю чисто беллетристические произведения в разнообразном творчестве писателя. Нет, но я хочу сказать, что беллетристические произведения удаются С. Залыгину меньше его очерков как раз потому, что в них он не пользуется с такой уверенностью ключом научного метода. Он выдумывает, сочиняет, вместо того чтобы проникать во внутренний мир героев с помощью науки человековедения. И поэтому вывод, который кажется мне правильным при оценке творчества С. Залыгина, заключается в том, что профессия ученого не только не заслоняет собою его профессии писателя, не только не мешает ему, а наоборот, именно потому, что в рассказах и повестях писатель в какой-то мере поступается преимуществами, вытекающими из его профессии ученого, утрачивает исследовательскую способность, беллетристические произведения удаются ему хуже очерковых.

Н. АТАРОВ: Особенностью наших писательских встреч, писательских разговоров является то, что мы не только даем оценку тому или иному писателю, но при этом всегда думаем о себе, о своей творческой судьбе, о своих произведениях, оправдываемся, защищаем свои позиции. С этой точки зрения самой характерной сегодня является речь Ген. Фиша, который произнес типично писательскую речь на писательской дискуссии, применительно к себе.

Я читал Залыгина и в рукописи и в книгах, и при этом у меня всегда возникало чувство уверенности в нем, спокойствия за него. Тут сегодня вспоминали много имен - Успенского, Чехова, Гончарова, но залыгинская основа при нем остается, и она заключается в его научной биографии, в соединении этой биографии с его литературным творчеством, в том счастливом его качестве, что, куда бы ни закинула его судьба - в Таджикистан или в Китай, на Янцзы, он всюду остается самим собою, остается Залыгиным. Это качество, которым он должен дорожить даже больше, чем дорожит сейчас.

С этой точки зрения я хочу поспорить с Т. Трифоновой, которая упрекала Залыгина в некоторой сухости. Мне кажется, что не стоит его за это порицать. Мы часто в разговоре о творчестве писателя забываем, что своеобразна не только форма, но и содержание его произведений. Мы говорим, что содержание у нас общее - это сама наша действительность. При этом мы нередко уподобляем ее некоему общему котлу, из которого каждый черпает своей ложкой. Это неверно. У каждого писателя есть свое, особое содержание. И подчас найти свое содержание труднее, чем найти свою форму. Здесь присутствует Н. Емельянова; я напомню о ее первой книге

стр. 173


--------------------------------------------------------------------------------

"В Уссурийской тайге". Это была книга, полная подлинной поэзии, хотя автор ее - геолог. Она была сделана с полным уважением к материалу жизни и без малейшего желания как-то его "раскудрявить".

С. Залыгин ищет. Но, как он сам сказал вначале, основное у него - это поиски жанров. А мне кажется, что ему надо искать не столько в направлении жанра и жанровых качеств и особенностей, сколько искать себя.

У С. Залыгина обстоятельства жизни сложились счастливее, чем у многих присутствующих здесь писателей. И он должен гораздо шире использовать свои преимущества.

Здесь упоминался рассказ "Паутинка" - рассказ о том, как два маленьких катерка буксируют сквозь шлюзы дебаркадер. Это точный, полный вещных подробностей рассказ.

А есть у Залыгина и иные произведения. "В своей деревне" - рассказ о мальчике, который едет в машине с секретарем райкома и многое узнает при этом. И напоминает и "Сережу" Пановой и "Степь". Это не залыгинский рассказ, и именно потому он мне не нравится.

Есть у С. Залыгина и такой рассказ, где парень и девушка любят друг друга и работают вместе. Это из испытанной "антоновской" серии.

Мне очень нравится рассказ "Ксюша", - он очень поэтичен. Но здесь и у Залыгина и у С. Антонова (в рассказе "Лена") замысел одинаков. И не кажется ли Залыгину, что среди многого существенного, чем он располагает, он часто не использует самого существенного, что у него есть, - личной биографии советского ученого.

В очерках "Весной 1954 года" есть неожиданные страницы об ученом Воейкове, и это сделано прекрасно. С. Залыгин вдруг вклинивает это в материал, и материал вспыхивает. Это действительно свое!

Вот он сказал, что прошел в прошлом году с экспедицией в горах по верхней границе лесов. И я сразу же представил себе его идущим с этой экспедицией и представил себе то, что он смог бы об этом написать... Это же его материал! И не надо его бояться!

Из всего, что я читал у Залыгина, мне как-то по-особому значительным показался очерк "Весной 1954 года". Залыгин пишет по-своему, как никто. Художественное произведение хорошо тем, что оно пробуждает желание войти в ту действительность, которую нам показывает автор. Этот очерк обжигает. Тут мало просто сказать, что автор знает жизнь. Мы очень огрубляем положение, когда просто говорим, что писатель должен знать жизнь. Конечно, писатель должен знать то, о чем он пишет. Но для него очень важно не просто знать действительность, ему важно более тонко и душевно, чем читателю, разобраться в правде и в неправде, в красоте и безобразии, в настоящем и поддельном. Если писатель не обладает такой способностью в большей степени, чем читатель, он просто будет описывать жизнь, которую он, может быть, действительно знает лучше, чем читатель. И все. Не только тогда, когда он умеет это делать более тонко, он может нам рассказать о жизни больше, чем мы видим и знаем, и с другой точки зрения.

Что касается того, что очерки "Весной 1954 года" не построены, как повесть, по всем правилам, то я тут больше согласен с Ген. Фишем. Действительно, она построены так, как они должны быть построены.

Нужно пожелать Залыгину больше смелости в преувеличении, больше вооб-

стр. 174


--------------------------------------------------------------------------------

ражения и чувства. Тут какая-то скованность у Залыгина есть. Надо развязать, расковать себя.

Есть у него и некоторая городская влюбленность в деревню. Он пишет о деревенских людях, как горожанин.

В. ДОРОФЕЕВ: Это верно.

Н. АТАРОВ: Советские районы - это огромное опытное поле для писателя. Именно отсюда придет в будущем большой писатель масштаба Л. Толстого. Такое впечатление у меня от произведений, посвященных этой теме. И если брать советскую литературу за сорок лет, то нигде ее достижения не проявляются так ярко, как на опытном поле обычного советского района.

Вещи С. Залыгина кажутся мне наполненными интересными тонкими конфликтами, и недооценивать их нельзя.

Меня вообще радует умение наших писателей раскрывать тонкие, сложные этические конфликты.

У В. Овечкина самый интересный очерк из "Районных будней" - это первый очерк. Помните, там Борзов возвращается из отпуска раньше срока. Казалось бы, хороший поступок, но вот раскрывается его обоснование, мотивировка - и видно, что это не так.

То же самое и с Пислегиным у Залыгина. Очень тонко и умело распоряжается писатель в душе этого человека.

Вот и все, что хотелось сказать. Мне нравится, как проходит обсуждение творчества нашего товарища. Потому что здесь собрались люди, которые понимают, что в искусстве славу не делят, а всегда ее множат. И сегодняшний разговор умножает славу нашей литературы, а не каждого из нас в отдельности и не "именинника".

Свое выступление я заканчиваю товарищеским советом: искать себя! Больше доверять своей собственной судьбе, своему дару, где так удачно сочетаются данные ученого и писателя.

Б. РЯСЕНЦЕВ: Работая над статьей о творчестве Залыгина для сборника "Писатели Сибири", я перечитал многое из того, что написал этот автор. Изучал и биографию Сергея Павловича. И вот что бросается в глаза: все время у него переплетаются между собой две линии деятельности - научная работа и работа над созданием художественных произведений разных жанров.

Почти одновременно создаются С. Залыгиным такие вещи, как статья "Работая над очерком" и статья "Об орошении земель Западной Сибири", или "Боевой литературный жанр" и "Подготовиться к освоению оросительных систем", или "Мысли после совещания молодых писателей" и статья об осушении Барабы. Одни из этих произведений подписаны просто "С. Залыгин", другие - "доцент, кандидат технических наук".

Через всю его деятельность проходит пересечение, переплетение этих двух линий, и это накладывает совершенно специфический отпечаток на все, что делает Залыгин в литературе.

Правильно отметил В. Дорофеев, что одно влияет на другое, но я не совсем согласен с тем, что ученый в Залыгине "засушивает" писателя. Действительно, писательские дарования не однотипны. Мне думается, что дарование Залыгина таково, что его воображение в процессе художественного творчества обязательно должно опираться на какие-то очень прочные знания конкретных фактов. Если этого нет, если, допустим, рассказ написан на основе, может быть, яркого, но случайного впечатле-

стр. 175


--------------------------------------------------------------------------------

ния или услышанной от кого-то "истории", то, как правило, такой рассказ у Залыгина получается слабее. В нем появляется какой-то мнимо многозначительный психологизм и т. п.

Возьмем "Северные рассказы" С. Залыгина. Это, в большинстве своем, рассказы настоящие, которые вошли в актив советской литературы и ввели С. Залыгина в литературу. И странно, что в последние годы появилась такая версия, будто как рассказчик С. Залыгин гораздо менее интересен, чем как очеркист.

В "Литературной газете", например, это прозвучало в рецензии Ю. Капусто; и В. Овечкин на совещании писателей, пишущих на сельскохозяйственную тему, говорил, что рассказы С. Залыгина менее интересны, чем очерки. Сегодня эта мысль также звучала. Получается так, будто писатели говорят: "Не лезь с очерковым... лицом в рассказный ряд".

А мне думается, что это неправильно! То, что очерки С. Залыгина хороши, это сомнения не вызывает. И то, что качество этих очерков определяется тем, что писатель по роду своей научной деятельности близко соприкасается с жизнью, - это тоже несомненно. Но и многие рассказы С. Залыгина, такие, например, как "На большую землю" или "Пик половодья" (о старом гидрологе), - это тоже прекрасные рассказы, очень теплые, пластичные, убеждающие.

Мне очень нравится и рассказ "Ксюша", и я не могу согласиться с рецензией в "Литературной газете", где говорится, что "Ксюша" Залыгина - это повторение антоновской Лены. Вообще это странный метод критики. Плохо, дескать, что после Антонова появился рассказ с жизненным материалом и ситуацией, сходными с антоновскими. Разве этим определяется эпигонство?

Является ли характер Ксюши слепком с антоновской Лены, или писатель увидел и показал здесь другое, свое? Вот что решает.

И рассказ "Первый шаг" - также хороший рассказ. В нем говорится о значении писательского труда, возвеличивается значение писательского труда. И характерно, что эта тема поднималась Залыгиным и раньше, в его довоенной книжке была повесть, где ставились сходные вопросы.

Меня не убеждают другие рассказы Залыгина, такие, как "В лесу", "В пути". В них как раз и ощущается та мнимая многозначительность, о которой я говорил раньше.

Теперь немного о "Свидетелях". Выражает ли героиня авторскую точку зрения? Она ведь как будто бы борется за нашу советскую правду. Но как она это делает? У героини повести явно обывательские методы борьбы с обывательщиной! Нужно ли нам такое? Думаю, что нет!

Не вызывает у меня, как у читателя, уважение крикливая героиня Залыгинской повести. С этой точки зрения повесть неудачна, автор, по-моему, не достиг своей цели.

В заключение хочется сказать, что в очерках "Весной 1954 года", очень интересных, есть много по-настоящему хорошего, ярко написанного, сильно звучащего. Но в самом конце, как мне кажется, автор не все додумал. Получилось так, что, осуждая Фоминых, автор рисует нам живой характер, а амнистируя его в конце, он отделывается мало весомой отпиской.

Конечно, по сравнению с большими достоинствами вещи, это несущественный недостаток, но если будут выходить новые издания, об этом следует подумать!

И самое последнее. Наш уважаемый автор совершенно правильно делает, что

стр. 176


--------------------------------------------------------------------------------

не бросает научную работу. Но он много раз заявляет и печатно и устно: "Я - не профессиональный писатель". Так не выйдет, товарищ! От этого вам теперь уже не уйти! И я позволю себе закончить выступление словами кузнеца из рассказа "Первый шаг": "Перышко-то, которым пишут, - невелика штука, а весит. И теперь тебе никто не даст назад хода".

Так вот давайте скажем профессиональному писателю Сергею Залыгину: нет, брат, наукой ты занимайся, но из литературы тебе никто не даст назад ходу!

С. ТРЕГУБ: Здесь уже было сказано много справедливых слов о творчестве Залыгина, в частности Н. Атаровым, который говорил о нем верно и точно. Мне прежде всего хочется к этому присоединиться.

Беседуя с одним очень хорошим писателем, я сказал, что правильной оценке его творчества мешают, как это ни странно, те средне-положительные рецензии, которые время от времени появляются о его произведениях. Эти рецензии мешают увидеть его истинную ценность. Они написаны так, что в них теряется его самобытность, и он выглядит положительно-посредственным. Такие рецензии обедняют наше представление о подлинных богатствах нашей литературы.

Я думаю, что Сергей Залыгин - писатель очень талантливый, и о нем надо говорить в полный голос.

Лет девять тому назад я участвовал в том самом обсуждении первой книги Залыгина, о котором сегодня вспоминал Лидин. Рассказы Залыгина и тогда обращали на себя внимание тем, что писатель черпал образы из своей жизни. За прошедшие годы дарование его заметно окрепло. Он не довольствуется достигнутым, ставит перед собой все новые и новые задачи и одерживает победы.

Залыгин пишет умно, свободно, естественно. Ему всегда веришь.

На память в этой связи приходит такой эпизод: группа литераторов как-то явилась к отцу одного знатного человека, чтобы записать его воспоминания о сыне. Старик говорил просто и интересно. Но тут его осенила мысль, что литературные гости ждут от него, вероятно, литературных воспоминаний. Он встал из-за стола, прошелся степенно по комнате и начал вещать: "Солнце стояло в зените..." и т. д. Первоначальное обаяние рассказа пропало, пошла литературщина.

Залыгин никогда не сбивается на литературщину, он пишет живыми словами. Когда читаешь его, то не думаешь о жанре (очерк это или рассказ), не думаешь и о том, как это написано, а целиком поддаешься обаянию той правды, которую он рисует. Он рассказывает, и ты включаешься в сеть его раздумий, впечатлений, чувств.

Возьму на себя смелость защитить его повесть "Свидетели". Нам совершенно ясно, что это произведение не имеет ничего общего с теми произведениями, которые подверглись справедливой критике за нигилистическое отношение к нашей жизни. Критиковали здесь художественные недостатки повести. Я же скажу, что и в этой повести виден талант Залыгина. Пафос этого произведения - здоровый пафос. Не следует эту повесть сбрасывать с творческого счета Залыгина, представлять ее его творческим поражением. Напрасно только в редакции "Нового мира" не был поставлен подзаголовок "Сатирическая повесть". Таков жанр вещи. И это, разумеется, следовало бы иметь в виду товарищам, которые судят ее по законам другого жанра, судят строго и несправедливо.

Здесь говорили, что повесть "Свидетели" лишена юмора. Какая же это, мол, сатирическая повесть? Но я вот читал ее и от души смеялся. Там много смешного. И если мы не всегда верно реагируем на то или иное впечатление, то в этом не вина писателя.

стр. 177


--------------------------------------------------------------------------------

Не все люди склонны были, как мы знаем, смеяться, когда смотрели комедии Маяковского "Баня" и "Клоп"... Но это значит сваливать с больной головы на здоровую. Нужно уметь смешить. Но нужно уметь и смеяться.

Залыгину следует больше верить в свои возможности. Как и все по-настоящему талантливые люди, он скромен и подвержен сомнениям: так ли он пишет? Еще совсем недавно он вообще сомневался в том, стоит ли ему писать? Он ведь ученый, любит свою профессию. Важно максимально укрепить его в мысли, что он умеет писать, что он пишет отлично. Именно таковы его очерки о Китае. Обязательно ли браться ему за роман? Не думаю, пусть делает то, в чем испытывает потребность.

Л. ЭЙДЛИН: Остановлюсь лишь на китайских очерках С. Залыгина, даже меньше того - на последних очерках, которые еще не напечатаны. Называя это очерками, я не имею в виду точное определение их жанра. Во всяком случае после выступления Ген. Фиша выяснилось, что это то, что нужно. Я хочу прежде всего сказать о том, как трудно писать о другой стране. А у С. Залыгина она показана прекрасно. Сейчас много пишут о Китае, и это понятно. Это наши друзья, о которых хочется знать как можно больше. Особенно много ждешь от очерков, написанных писателем, потому что именно писатель и видит больше других, и лучше может рассказать об увиденном.

То, что создал Залыгин, - это серия небольших очерков или рассказов о Китае, в которых нет развивающегося сюжета, нет завершенных событий. Это очерки о китайском народе, о революции, о проблемах, которые стоят перед страной.

С. Залыгин говорит о событиях огромной важности, и поэтому его очерки важны и для нас, и для китайцев. Автору помогло то, что он ученый, но если бы он был только ученым, мы никогда не узнали бы того, о чем нам рассказал С. Залыгин. Я считаю не очень удачным поэтическое вступление к этим очеркам. Читаешь и все время натыкаешься на какое-то сопротивление. В нем нет цельности, нет единства. Пейзаж и размышления существуют здесь сами по себе, не сливаясь воедино.

Отлично рассказано в книге о защите Сычуани от вторжения иностранцев. Чувствуется превосходное знание фактов.

Хорошо говорится о Чунцине. Здесь есть интересное место, где описывается, как река Цзялинцзян соединяется с Янцзы. Такое впечатление, как будто стоишь где-нибудь на берегу, в одном из наших городов на Волге. Но как-то не очень убедило меня изображение детей в этой картине. Это сделано так: идут пионеры, и все расступаются перед ними. Показано движение толпы, но не показаны чувства толпы. Рассказа о детях - о будущем Китая - не получилось.

Т. Трифонова упрекала С. Залыгина в том, что у него слишком много цифр и что они угнетают читателя. Я думаю, что Т. Трифонова здесь не совсем права. Это очень своеобразные очерки, где поэзия перемежается с цифрами, сопровождается ими.

Мне лично было бы жаль, если бы С. Залыгин убрал эти цифровые данные или нарочито опоэтизировал их. И рассказ о засолении почвы я тоже считаю очень интересным.

Залыгин умеет показывать национальные особенности своих героев. Но в то же время национальное не заслоняет от него общечеловеческого. Он решительно отметает всякую экзотику - даже там, где ее, казалось бы, можно было оставить.

Таким образом, мы находим здесь не поверхностный рассказ об увиденном, а серьезный и углубленный показ событий глазами писателя и ученого.

стр. 178


--------------------------------------------------------------------------------

Есть, разумеется, в китайских очерках и частные недостатки. Так, иногда писателю явно не хватает воображения (здесь я полностью согласен с Н. Атаровым), не всегда достаточно индивидуализированы его образы. С. Залыгин изображает китайцев энтузиастами, тружениками, нашими настоящими друзьями, но отличить их одного от другого пока трудно. Насколько полнокровнее у С. Залыгина в тех же очерках получились наши старик и старуха на озере Лебяжьем.

А в целом - это очень хорошая, полезная книга.

Г. МАРКОВ: Мы предполагаем провести в Оргкомитете ряд обсуждений творчества писателей, работающих на периферии; хотелось бы ввести это в систему нашей работы.

На огромной территории Российской федерации растут новые творческие силы. Мы обязаны помогать их росту. То, что многие писатели находятся далеко от столичной литературной среды, не должно мешать их нормальному творческому развитию.

Я считаю, что наше сегодняшнее обсуждение прошло очень содержательно. Много было сказано интересного не только для С. Залыгина, но и для всех присутствующих здесь писателей. Это одно из доказательств того, что мы выбрали в нашей работе правильный путь.

Знаете, бывает так: спортсмен заходит на новый круг, и ему уже трудно, и вдруг в этот момент люди, которые его знают, которые ему сочувствуют, кричат ему: "Сергей, нажми, поддержи..." И человек ощущает новый прилив сил, уверенность в себе... С. Залыгин тоже как бы выходит на новый круг в своей литературной жизни. И поэтому сегодняшнее обсуждение кажется мне таким полезным. А если здесь и прозвучали критические нотки в адрес автора, то все это делается любя, заинтересованно, с учетом всего того хорошего, что уже было им создано.

Я знаю творчество С. Залыгина, читал почти все им написанное, кроме второй половины китайских очерков.

Научная работа С. Залыгина, его большое знание жизни, его несомненный талант, атмосфера доброго расположения к нему со стороны читателей и критики - все это очень ценно и важно. И хотелось бы, чтобы вся совокупность этих благоприятных данных помогла Залыгину выработать для себя самые высокие творческие критерии.

Мне кажется справедливым то, что здесь говорилось о его скованности, о том, что порою он излишне туго "запоясан". Хочется, чтобы писатель на две дырочки опустил бы послабее свой пояс, как говорят в армии.

Я еще не прочитал у Залыгина такого произведения, где бы большая проблема была поставлена в полную меру его понимания вещей. Он как бы все время идет с легкой поклажей. Это моя первая товарищеская претензия.

И вторая претензия: я абсолютно согласен с В. Дорофеевым, который говорил о недостаточной эмоциональности Залыгина. Речь, конечно, идет не о каком-то искусственном взвинчивании. Речь идет о том, что эмоциональная нагрузка писателя в ряде мест слаба. Вот мы и просим Ваг "взбодриться". А как Вы будете это делать, это уже дело мастера!

Элементы рассудочности, некоего рассужденчества нередко присутствуют в произведениях С. Залыгина. Может быть, как здесь говорили, ученый-аналитик борется в творчестве писателя с художником, но читателю до этого нет дела. Хочется, чтобы вещи Залыгина были красочнее, насыщеннее, горячее...

С. ЗАЛЫГИН: Марков, конечно, прав; я не могу пожаловаться на невнима-

стр. 179


--------------------------------------------------------------------------------

ние к себе. Все складывалось у меня благополучно: первую книжку издали, вторую издали, Вызвали в Союз. Потом послали в Китай.

Я сильно упирался, не хотел входить в литературу целиком, но как будто бы сейчас перестаю сомневаться в необходимости этого.

Профессия писателя... Тут надо очень глубоко народ понимать, понимать свои обязанности перед обществом. Я часто думал о критическом материале своих вещей, о его соотношении с положительным. Об этом не говорили сегодня, но каждого писателя" мучает этот вопрос. Мне всегда так хочется написать, чтобы помочь человеку жить. А умереть - он и без литературы умрет.

В. ДОРОФЕЕВ: Как умереть!

С. ЗАЛЫГИН: Это верно. Но все-таки умирают чаще всего в самой обычной обстановке, и умрет человек так, как он научился жить. Меня всегда интересуют самые обычные жизненные процессы.

В. ДОРОФЕЕВ: Заседание в районном комитете партии в "Красном клевере" - это обыкновенное заседание или что-нибудь большее?

С. ЗАЛЫГИН: Вы мне помогли своим вопросом! Что может быть прозаичнее обычного заседания в районном комитете партии? Но порой оказывается, что это событие! Вот так понимать "обыкновенное" я согласен.

Но все-таки я еще раз возвращаюсь к тому же - нужны нам мавры шекспировские или уже не нужны?

В. ДОРОФЕЕВ: Кто может, пускай пишет.

С. ЗАЛЫГИН: Я, кажется, не могу.

В. ДОРОФЕЕВ: Ну, и не пишите. Ведь писатель растет с героем.

С. ЗАЛЫГИН: Я запомню ваше замечание, об этом нужно подумать. Но пока я еще ощущаю неумение создавать сильные трагические образы. Я не берусь за них, не умею этого делать. А материала такого я найду вам сколько угодно!

Т. ТРИФОНОВА: Когда материал найдет вас, тогда вы и напишите.

С. ЗАЛЫГИН: По поводу повести "Свидетели". У меня просчет там прежде всего жанрового порядка. Я представил себе дело так, что три ссоры подряд - это уже сатира. Но, оказывается, что этого было недостаточно, - надо было это подчеркнуть.

И здесь я искал ситуацию вовсе не в том, в чем ее многие видели. Многие не доверяют моей героине. Я ей также не доверял. Это немного обывательница в общественном смысле, но она невольно становится на наши позиции, потому что имеет хорошую, честную душу. На этом я и строил свою вещь. Она не борец. Но ведь я же и не замышлял ее борцом!

Я хотел попытать себя в новом жанре.

Что касается цифр в моих вещах, то они мне дороже многого другого.

Т. ТРИФОНОВА: Я говорила не о цифрах, а о том, как подавать это.

С. ЗАЛЫГИН: Я считаю возможным и даже обязательным в ряде случаев говорить о факте так, как он есть, без перевода его в художественную плоскость.

Т. ТРИФОНОВА: Но это должно быть оправдано, как прием; нельзя же написать: "капли шепчут, что дождя не будет", а на следующей страничке назвать точное количество выпадаемых осадков!

Л. ЭЙДЛИН: Мне нравится то, как это делается у Залыгина, и ваше возражение, Тамара Казимировна, представляется мне неубедительным.

С. ЗАЛЫГИН: Очевидно, следует подумать над этим, но я не вижу тут беды. Мои новые очерки написаны совсем не для того же читателя, для которого написаны

стр. 180


--------------------------------------------------------------------------------

очерки, уже опубликованные в "Новом мире". Я видел перед собою другого читателя, который интересуется техникой, который может заинтересоваться проблемой освоения Янцзы.

Ген. Фиш высказал интересную для меня мысль, она совпала с моими размышлениями. Это мысль о реализации возможностей нашей страны, нашей системы. Я скажу, может быть, и слишком сухо, но свою работу для себя я оцениваю" по "коэффициенту полезного действия". На какой коэффициент полезного действия каждый из нас работает? Вероятно, на 3 - 5 процентов. А представьте себе, что мы работали бы на 85 процентов! Сколько продукции можно было бы дать, как улучшилось, бы ее качество! А мы работаем с очень небольшим КПД. У нас в Новосибирске есть, писатель А. Коптелов. Он рассказывал мне, что в 1926 году, когда регистрировали писателей, то финансовый инспектор в анкете записывал в скобках "кустарь-одиночка, без мотора". Очень много нас, таких кустарей-одиночек без мотора. Может быть, это слишком сухое, техническое выражение, но я был бы очень рад, если бы мне удалось повысить КПД моих произведений хотя бы на 0,1 процента!

Несколько слов о чисто практических вопросах. В Китае я за пятьдесят дней написал двадцать семь очерков и рассказов. Это много. Но нам помогали китайцы, - они на нас работали. С большой благодарностью я хочу сказать и об Иностранной, комиссии СП, которая тоже буквально работала на меня. Все, что касается сельского хозяйства Китая, всех проблем, которые могли меня интересовать, все, что имеется по-русски и в переводах, все мне посылалось в течение целого года. И если бы мы везде встречали такое отношение, то КПД каждого из нас можно было бы тоже очень повысить. Очевидно, именно так вот - действенно и оперативно - следует помогать писателю, когда он стоит перед каким-то особым, боевым заданием.

Товарищам из Оргкомитета надо подумать над тем, нет ли еще других форм помощи нашим людям.

В заключение мне остается поблагодарить товарищей. Это все было очень полезно" для меня, и стенограмму сегодняшнего обсуждения я еще долго буду изучать.

Л. СОБОЛЕВ: Несколько слов в заключение. Вас смущает, что вы написали: очерк или рассказ. Но зачем вам нужно думать об этом! Важнее знать, что вы нашли для себя удобный способ выражения как своих мыслей, так и своих писательских домыслов, а будет ли это называться стихами, прозой, статьей, драмой, - это не должно вас беспокоить.

Вы идете под счастливой звездой, - в писании Вы как бы нашли самого себя, и с этим вас можно поздравить.

На примере С. Залыгина мы прекрасно видим, как писатель, хорошо знающий жизнь, вписывается своей орбитой в литературу, - это показательный пример для наших молодых людей, которые кончают Литературный институт и думают, что они уже постигли альфу и омегу жизни и могут становиться Байронами и Толстыми.

И от имени Оргкомитета, и от имени С. Залыгина позвольте мне поблагодарить всех присутствующих за сегодняшний хороший разговор, который, мы надеемся, будет продолжен у нас и в дальнейшем.

стр. 181