"Подъем" - молодой литературно-художественный и общественно-политический журнал, образованный при Воронежском отделении Союза писателей РСФСР, первый его номер помечен январем прошлого года. Правда, у него был старший брат; с 1931 по 1935 год в Воронеже издавался ежемесячный областной журнал под тем же заглавием. К тому времени уже сложился местный писательский актив, давший - тогда и впоследствии - советскому читателю ряд полновесных произведений. М. Булавин, М. Подобедов, В. Петров, Е. Горбов, О. Кретова, А. Шубин, А. Абрамов - на родине А. В. Кольцова и А. И. Эртеля работал дружный и интересный творческий коллектив.

Мы встретим в журнале знакомые имена писателей, патриотов родного края и без труда услышим в их созданиях "гимны прежние". Однако новый "Подъем" не только воскрешает былые традиции, но и стремится расширить их. Об этом сказано во вступительной статье к первому номеру журнала: "Он не должен и не может быть узкообластным. И отделение Союза писателей и редакция ставят своей задачей объединить вокруг журнала все творческие силы ряда областей центрально-черноземной полосы Российской Федерации..."

Даже беглое знакомство с журналом убеждает, насколько успешно выполняется эта сторона дела. Прежде всего за счет поэзии. Стихи, отвечающие редакционным требованиям, пишут в Курске, Орле, Тамбове, Липецке, Мичуринске, Новохоперске, в селе Касторном, Панине, Левой Россожи и т. п. Иные из них радуют свежим видением мира, бодрой, своеобычной интонацией, и невольно задерживаешься, перечитывая строки В. Кораблинова, В. Гордейчева, К. Гусева, В. Богатырева или партизана-воронежца В. Шульчева. Поэты стремятся запечатлеть облик своего края, который выдержал суровые испытания и расцвел вновь еще краше.



Прошли дожди,
Ушло ненастье,
Смотри,
Родная сторона:
Подкова радуги
На счастье
Твоим полям подарена.
Еще раскалена.
Узорна,
Воткнулась в лес одним концом,
Как будто только что из горна
Вдруг выхвачена кузнецом.





Стихотворение В. Семенова "В поле", откуда процитирован этот отрывок, может служить эпиграфом ко всей журнальной антологии поэтов центрально-черно-

стр. 243


--------------------------------------------------------------------------------

земной полосы. Что до прозы, то она представлена в полуторагодовом комплекте журнала двумя романами, пятью повестями и дюжиной рассказов. Для печатного органа, выходящего шесть раз в год, это не столь худо.

Я останавливаюсь в дальнейших подсчетах. В самом деле, для оценки литературы "количество" еще ничего не говорит или говорит очень мало. В художественном произведении буквально все - широта охвата жизненного явления, степень проникновения в сущность человеческих характеров, отточенность слога - "качество", - и сотни шедевров серости, сложенные в пирамиду, не перетянут одного "Тихого Дона", кстати, родившегося неподалеку от воронежских земель.

Критерий "качества", основной критерий художественной литературы, одинаково применим к произведениям большим и малым. И тут недопустима оскорбительная скидка на пресловутый "провинциализм". Критик обязан разговаривать с писателем с самой высокой профессиональной требовательностью, не ориентируясь ни на литературную табель о рангах, ни на свидетельство о местожительстве. К тому же с образованием Союза писателей РСФСР рушатся дотоле существовавшие межобластные барьеры, и писатель из Ростова, Воронежа, Новосибирска выходит нынче навстречу широкой советской аудитории. Ему многое дается - с него больше и спросится. Прошли времена небрежения к "периферии", когда побывавшему в каком-либо областном городе Российской Федерации приходилось доказывать: "А писатели в области есть!" (так, например, озаглавил свою статью в "Литературной газете" москвич К. Лапин).

Разумеется, есть писатели. Да еще с какой интересной биографией! Скажем, первую повесть воронежского прозаика М. Булавина "Побег" редактировал М. Горький. Другого воронежца, В. Петрова, связывала многолетняя творческая дружба с А. Серафимовичем. Как и надо быть, в Воронеже и иных городах центральной черноземной области живут литераторы, горячо любящие свой край и - что едва ли менее важно - прекрасно его знающие.

Мы часто и справедливо ратуем за укрепление связи литературы с жизнью. Но где, как не "на местах", эта связь осуществима в наибольшей степени! Об этом говорил на Втором Всесоюзном съезде советских писателей В. Овечкин, призывая прозаиков, драматургов, поэтов окунуться в гущу действительности: "Месяц пожить в деревне и начинать писать роман - ничего толкового из этого не получится. Сплошь будут наивные восторги горожанина, убедившегося, что и в деревне, оказывается, живут неглупые люди". "А какой интересной и многообразной стала бы наша литература, если бы каждый писатель питался жизненными соками от той земли, с которой кровно сжился!" Речь шла, конечно, не о том вовсе, чтобы писатели, наподобие беспокойных "сыновей" лейтенанта Шмидта у И. Ильфа и Е. Петрова определили себе соответствующие территориальные зоны обслуживания. Изучение жизни "изнутри", через повседневность, а не по поездкам на дачу или творческим командировкам - таково первейшее условие правдивого и высокого искусства. Не впитай М. Шолохов всех впечатлений родной ему Донщины, не явись он свидетелем и даже участником строительства новой деревни, борьбы с кулаками и борьбы за середняка, не познай в полную глубину и того, что значит идти за плугом, часами следя, как лемех отворачивает жирный пласт, и того, как пахнет пропитанный горьковатым дымком костра кулеш, и того, чем дышат овеянные первой оттепелью вишневые сады, не было бы и "Поднятой целины". Точнее сказать, книга-то могла и появиться, только не такая, а бессильная подтолкнуть нашу мысль к напряженной работе, неспособная доставить нам бескорыстную радость узнавания нового даже в том, что казалось известным и примелькавшимся.

стр. 244


--------------------------------------------------------------------------------

А разве не знаменательно, что лучшие произведения об Отечественной войне родились на основе ее непосредственного отражения участниками, в большинстве своем даже не бывшими в то время профессиональными литераторами (П. Вершигора, В. Закруткин, В. Некрасов и т. д.).

Стремление активно вторгнуться в жизнь, отразить события сегодняшнего дня в журнале достаточно заметно. Но, как уже верно отмечал П. Трофименко в своем обзоре прошлогодних номеров "Подъема" ("Октябрь", 1957, N 3), если говорить о живом и полноценном отклике на современность, приходится назвать не роман, рассказ или поэму, а очерк. "Благородные" литературные жанры с их развернутой родословной прототипов, сюжетных ходов, характеров отстают от своего собрата "разночинца", сочетающего документальность с простотой, а подчас и увлекательностью изложения. Очерки Н. Родина "Экскурсия" ("Подъем", 1957, N 1) и "Большие перемены" - ("Подъем", 1957, N 5 - 6), рассказывающие о людях колхозной деревни, записки инженера А. Снимщикова "Ученые и практика" ("Подъем", 1957, N 2), "повесть-быль" О. Кретовой "Хозяйка своей судьбы" и другие передают дыхание жизни, ее боевой, наступательный ритм. Вот, к примеру, небольшой рассказ-очерк Н. Коноплина "Настин" любовь" ("Подъем", 1957, N 1). Чувствуется, что писался он по горячим следам, да и подзаголовок у него характерный: "Из записок журналиста". Сюжет его несложен, - впрочем, уместно ли говорить о сюжете применительно к нескольким выхваченным из жизни эпизодам, еще не отстоявшимся, не остывшим? Зато именно эта "невыдуманность", достоверность заметок вместе со значительностью темы предопределила их убедительность.

Дочь бакенщика Памфилыча Настя полюбила Юрку, сына лесника Истомина, в то время как Памфилыч и слышать не хочет об ее избраннике. Тому причиной острая неприязнь Настиного отца к леснику, чья добротная усадьба стоит по ту сторону Дона, как раз напротив хибарки Памфилыча. Не только донские воды разделили бакенщика с Истоминым, - нечто иное, неодолимое легко между ними. Памфилыч видит, что лесник, моложавый человек с "добрыми голубыми глазами", живет маленьким помещиком, эдаким лесным Сваакером, ловко обводя вокруг пальца нерасторопных ревизоров. Понаторев в хищениях леса, Истомин посылает своего Юрку учиться не куда-нибудь, а "на прокурора", решив, очевидно, войти для удобства дела в родственные отношения; с юриспруденцией.

"Косари у него по найму работают, за коровой его чужая баба присматривает, в селе хату новую ставит. Откуда у него все это берется?" - возмущается Памфилыч. Один он бессилен свалить лесника и в финале бушует хмельной у стен истоминской усадьбы. Однако единственно верный путь борьбы с Истоминым намечен: "Мало ли что он нас лично не трогает, он лес наш народный тащит... В таком деле надо действовать с народом и твердо..."

В "Записках" автора занимает более всего Настя и ее судьба. Выведение на чистую" воду Истомина рассматривается здесь прежде всего как суровое испытание Настиной любви к Юрке. Но такая расстановка акцентов вовсе не приглушает активного, наступательного начала в произведении, она придает повествованию необходимую сдержанность: возмездие уже свершилось. Оно в самом изображении Истомина, в снятии с него грима "аграрника-марксиста". Жизнь подсказала автору границы художественного такта. Этого, к сожалению, не произошло в целом ряде других рассказов. Написанные с дидактической целью (в чем еще нет ничего худого), они безжизненны. В них нет крови и мускулов. Они служат наивной иллюстрацией к заданному

стр. 245


--------------------------------------------------------------------------------

тезису. Идет ли речь о том, как демобилизованный полковник Голубничий, поборов гордость асса, решил работать в аэроклубе (М. Сорокин, Дальняя улица, "Подъем", 1957, N 1), или о том, как безыменный положительный инженер обнаружил в своей спутнице по дому отдыха пустую и корыстную хищницу (Н. Горбунов, На прогулке, "Подъем", 1957, N 2) - идея не вытекает из жизненной ситуации, а как бы подламывает ее под себя. Вот рассказ М. Сабина "Совесть не позволяет", изображающий победу в душе крестьянина нового, коммунистического отношения к колхозной собственности над старым, индивидуалистическим ("Подъем", 1957, N 2). Тема не из легких и именно в силу своей жизненности. Малейшая фальшь грозит загубить весь замысел.

Герой рассказа Иван Кузьмич Мишенин, прозванный за равнодушие к колхозным делам "середнячком", спокойно воспринимает известие о краже колхозной соломы: его хата с краю. Вот так "с краю" прожил он с супругой Прасковьей двадцать пять лет в колхозе. И вдруг... "Смотри, все это крепкое и богатое откуда у нас? Кто дал столько добра? Колхоз! А там скот, гляди, дохнуть начнет", - говорит Кузьмич жене, оторопевшей от его неожиданного энтузиазма. М. Сабин добавляет от себя: "Прасковья не знала, что Кузьмич открыл истину... Долго блудила (?) эта истина в лабиринтах его души, а когда припекло, заявила о себе".

Самое главное - изображение того, как осознал "середнячок" кровную близость колхозных интересов, - и не показано. Получается, что на первой страничке рассказа Мишенин размышляет и действует как формальный колхозник, а на второй и прочих - он уже активист с высоким пониманием долга. Кузьмич ловит вора, своего племянника Ивана. Узнав дядю, Иван успокаивается. Ему невдомек, что перед ним другой Мишенин, которого не остановят родственные отношения.

- Так было, - убеждает М. Сабин читателя.

- Может быть, - ответит читатель, - может быть, было, но не так. Размышления о ясности авторской оценки непроизвольно возникают при чтении

самого крупного по объему произведения, опубликованного в журнале, романа Е. Горбова "Дом под тополями" ("Подъем", 1957, N 4 - 5). Иные страницы в этом романе по-настоящему радуют. Чувствуется пытливость автора, свежесть его восприятия, умение немногословно и впечатляюще передать портрет человека, его походку, жесты. Особенно относится это к первой части. Читая роман, видишь и строгого историка Чернецова, и его школьного ученика Семена Полуэктова, неугомонную Лидочку, племянницу Чернецова, ее отца, столичного актера "с большим ртом насмешника и гастронома", суровую и сдержанную подругу Лидочки - Ксюшу Баранову, дородную соседку Олимпиаду Степановну. А какие яркие картинки природы, ее особенного, таинственного и мощного бытия есть в романе!

В центре произведения - разные судьбы двух молодых людей: Семена Полуэктова и Лидочки Чернецовой. Что-то сближает Семена с горьковскими героями. Не то, конечно, что есть у него однофамилец в повести "Трое", а нечто более существенное, заставляющее нас мельком вспомнить "Жизнь Матвея Кожемякина" и "Исповедь". Семен Полуэктов - это замкнутый и самолюбивый правдолюбец, сирота, еще более застенчивый оттого, что у него разбитые штиблеты и латаные брюки. В крохотном теткином чуланчике просиживает он до зари, трудясь над летописью родного города. Кроме Лидочки, у него нет друзей. "Ты настоящий таинственный монах", - полушутя говорит ему однокашник комсомолец Юрьев.

Лидочка выглядит во многом антиподом Семена. "Беспокойная барышня", "Дио-

стр. 246


--------------------------------------------------------------------------------

ген в юбке", - называет ее Чернецов. Она полна неуемного задора, ей кажется скучно, неинтересно в маленьком чинном городке. Она старается вести себя как можно более-вызывающе, постоянно нарушая провинциальные условности, эти неписаные, но категорические правила поведения. А ее рассуждения о жизни, работе, дружбе? Это - какая-то маленькая нигилистка, слова которой то справедливы, то кощунственны, но всегда будоражат ее друзей - Семена, Виктора, Егора.

Такой контраст характеров - характеров, взятых из жизни и подмеченных, на мой взгляд, очень верно, - мог вылиться в свободное повествование эпического толка, где поступки и переживания центральных персонажей вплетены в исторические события недавнего прошлого. Однако четкий рисунок романа к концу первой части сбивается на пунктир. И тут теряется ясность авторской позиции. Эпизоды теснятся и наплывают друг на друга. Начинаются неоправданные метания Лидочки, которую Е. Горбов держит в состоянии хронической истерии. Она ссорится со своей лучшей подругой Ксюшей Барановой, ссорится с Семеном, ссорится с дядей, уезжает к родителям и неожиданно выходит замуж за пожилого интенданта.

Быть может, Е. Горбов намеревался показать всю неосновательность, поверхностность Лидочкиного бунта в пору ее отроческого романа с Семеном? Полуэктова: тяготы войны закалили. Лидочка же не выдержала испытаний, и ее романтическое неприятие "обывательской" жизни обернулось заурядным браком по расчету. Но не торопитесь с выводами. В финале романа Лидочка встречает Егора, возвращающегося из госпиталя, и просит передать Семену и дяде: "Скажи им... что еще не кончилась Лидочка. Еще есть у нее порох в пороховнице и хватит моральных сил, чтобы начать новую, другую жизнь". Вряд ли стоило завершать роман этим психологическим парадоксом. Интересный замысел оказался недовоплощенным.

В двух первых номерах "Подъема" за 1958 год помещена повесть А. Шубина "Жили по соседству". На мой взгляд, это одна из значительных удач журнала. Лучшей книгой А. Шубина и по сию пору остается "Большая Лукавка" - по художественной цельности, единству стиля, по своеобразию поворота старой схемы, восходящей к Джером Джерому и неожиданно позволившей превратить путешествие по крохотной речушке в цепь увлекательных приключений и встреч с вовлечением обширного жизненного материала. Но новая повесть обогащает наше представление о даровании А. Шубина. В своей улыбчиво-сказовой манере автор поведал об очень важной теме, воссоздав эпизоды жизни знатной рабочей фамилии Карасевых.

Раскроешь повесть - и сразу тебя обступит множество симпатичных фигур: потомственный путиловец Федор Иванович Карасев, приехавший по призыву партий в 30-м строить завод в Таврове, его супруга Анна Степановна, дочь Наташа, молодые тавровские рабочие Семен Голованов, Иван Татарчук, начальник конструкторского бюро завода добродушно насмешливый Ляликов и, конечно, сам Леонид Карасев, молодой токарь-стахановец, центральный персонаж повести. Его окружает мир веселых голосов, света, солнечных зайчиков, песен и счастья. Это мир довольства, красивой и упорядоченной жизни, где как будто бы нет ни грубых слов, ни худых поступков, где из пороков оставлена малая толика легкомыслия, где даже собачонка Клякса, призванная охранять сад, "за короткое время пребывания у Карасевых разъелась и впала в такое благодушие, что разучилась лаять".

Юмор автора не распространяется дальше беззлобного подшучивания над кокетством молодящейся маникюрши Доротеи Георгиевны или осторожностью Директора заводского клуба Шустрова, обещающего на вечере несколько "совершен-

стр. 247


--------------------------------------------------------------------------------

но новых старинных вальсов". Лишь рисуя портрет унылого лектора "товарища Парусного", специалиста по вопросам любви и дружбы, автор не удержался от издевки.

В шутливо любовном тоне повествует А. Шубин о своих героях. Да ведь и он сам среди них, он видит все происходящее их глазами: вместе с Леонидом въезжает он в Тавров в новеньком щеголеватом "москвиче", купленном Карасевым-младшим на собственные сбережения, он с нетерпением ожидает эффектного появления автомобилиста в отчем доме и тут же вместе с Наташей огорчается из-за "лягушачьего", то бишь зеленого, цвета машины... В этой позиции много привлекательного. Персонажи повести относятся к автору не как к всезнающему творцу, а просто как к близкому человеку. Они доверительно советуются с ним. Так создается особенная задушевная атмосфера, избавляющая повесть от благодушия сусального.

Но, сложив с себя сан "высшего" существа, знающего обо всем происходящем наперед, автор тем самым добровольно ограничил себя простой житейской осведомленностью человека, живущего "по соседству" с Карасевыми. В книге, юмористической по преимуществу, какой была "Большая Лукавка", такое ограничение оказалось оправданным. В новой повести горизонты раздались и безмятежный настрой уже не покрывает всех изображаемых конфликтов.

Начать с того, что невеста Леонида Зина Пилипенко, которую автор так любовно выписал сидящей на ступеньках между Наташей и Анной Степановной в высокоторжественный день приезда Леонида на собственном "москвиче", оказывается внезапно бессердечным и глубоко циничным существом. "Любимица семьи Карасевых и всего многотысячного заводского коллектива", она, получив возможность стать артисткой, порывает с Леонидом, товарищами, заводом. С нескрываемым цинизмом заявляет Зина Леониду: "Несерьезно, скучно, глупо... И будем мы с тобой жить "по утренней "смене, по первой сирене" ...А ты, наверно, про меня думаешь: "Но девушек краше, чем в Сормове нашем, ему никогда и нигде не найти" и т. д. и т. п.

"Какая ты гадкая оказалась, Зина! Гадкая себялюбка, эгоистка!" - скажет ей Наташа. Скажет и заплачет. Еще бы! К таким неожиданностям доверчивые положительные герои не подготовлены, они беззащитны перед ними. А читатель? Ему-то ведь нельзя показать две, хотя бы мастерски исполненные фотографии Зины Пилипенко, - розовую и черную. Его еще нужно убедить в реальности превращения, пережитого недавней "любимицей семьи Карасевых и всего многотысячного заводского коллектива".

А. Шубин этого не делает. Он словно разделяет недоумение своих героев перед лицом поступков, резко противоречащих их морали. Покойнее всего автор чувствует себя за карасевским забором и не склонен преследовать зло. Он избегает задерживаться на изображении того, что может огорчить читателя. Чуть только разоблачила себя Зина Пилипенко, - как тотчас же покидает завод Тавров и уезжает в областной центр. Пойман с поличным ловкий стяжатель Тыкмарев, руководитель фабрики "Плюшевая игрушка", - сердечный удар избавляет его от дальнейшего участия в повести. Приятель Леонида, кудрявый ухажор Игорь Куликовский, скатывается до кляузничества и клеветы. На комсомольском собрании он выдает себя окончательно и вынужден покинуть завод. "Так Куликовский уходит с завода. Уходит он и со страниц повести", - меланхолически и не без облегчения признается автор. Перефразируя поговорку, скажем: "Из сердца вон - с глаз долой". Такова инерция беззлобно комического описания, сказавшаяся на повести, претендующей на более широкое и многогранное изображение жизни.

стр. 248


--------------------------------------------------------------------------------

Оттого-то наиболее убедительными выглядят в повести те персонажи, которые на всем ее протяжении пребывают в одном и том же качестве, - Леонид Карасев, Федор-Иванович, Иван Татарчук. Зато ни Зина Пилипенко, ни проделавшая обратную эволюцию Лилиан Тыкмарева не производят сильного впечатления на читателя. Себялюбивая гордячка Лилиан, дочь разоблаченного "кукольника" Тыкмарева, к концу повести становится отзывчивым, инициативным членом заводского коллектива. Она как бы поменялась местами с Зиной. В ходе этой рокировки Лилиан встречается с Федором Ивановичем Карасевым и слышит от старого мастера магические слова: "- Иди на завод.

Три слова сказал Федор Иванович, а перед Лилиан точно стена рухнула, высокая черная стена, загораживавшая от нее мир. Рухнула стена, и сразу стало светло и просторно". И вот уже Леонид встречает ее и восхищенно говорит: "Ты... стала совсем другая". Снова скачок в новое состояние, где сами переходы от читателя утаены.

Недостатки повести А. Шубина существенны. Но за всем этим она остается в творческом активе журнала. Дела и дни Карасевых выписаны талантливой рукой. Особенно хотелось бы выделить сказовую манеру, выработанную автором, его чуть витиеватый, с лирическими отступлениями и остроумными зарисовками стиль, где даже заголовки сделаны в своеобразной форме, пародирующей старинные приключенческие романы: "Глава пятая содержит рассказ о появлении таинственного незнакомца, о том, как паук вместо мухи поймал осу, и другом, столь же правдивом".

О событиях автор рассказывает подробно, неторопливо, он добивается комического эффекта не за счет каких-то отдельных словечек и выражений, а за счет всего художественного контекста. Здесь, как из песни, "слов не выкинешь".

Жаль, что как раз этого не понял А. Шипилов, который счел нужным печатно познакомить нас со своей однобокой оценкой повести "Жили по соседству" (подборка читательских писем "Кляксы", - "Литературная газета" от 12 апреля 1958 года). Шубин был обвинен в "недопустимом нарушении языковых норм" на том простом основании, что "если отдельные цитаты из этого произведения (то есть повести "Жили по соседству". - О. М.) расположить в определенном порядке, то получится..." Далее следуют надерганные из разных мест кусочки текста.

О, этот "определенный порядок" отдельных цитат! Он преобразовал живую повесть в кошмарный детектив, где невинные выражения: "слыл за тароватого", "видела вещий сон", "после треволнений дня", "человек, как говорится, с живинкой" и т. д. зазвучали уже угрожающе...

К числу лучших произведений, опубликованных в журнале, на мой взгляд, относятся те, в которых рассказано о старой, предреволюционной деревне. Я говорю о повести В. Петрова "Акимка их Плахинских двориков" и о драме А. Киселевой "Из тьмы". Собственно, здесь же и заканчивается их объединение, ибо вещи эти, несмотря на тематическую близость, очень разные. Повесть В. Петрова словно пронизана мягким ласкающим светом воспоминаний, под лучами которых даже самые мрачные эпизоды оказываются лишенными безысходности. Драма "Из тьмы" впечатляет отсутствием ненужной громкости 'тона в трагизме и героике, суровой, не книжной, правдой в изображении горькой крестьянской доли.

"Акимка из Плахинских двориков" - вторая часть трилогии В. Петрова, продолжающая повесть "Детство Ромашки" (издана в 1954 году). Как и в предыдущей книге, все события переданы здесь глазами осиротевшего мальчугана, которого дедушка Данила приводит в Плахинские дворики "пастушить". "Я слышал и все понимал. Не

стр. 249


--------------------------------------------------------------------------------

маленький. Мне шел десятый год", - замечает Ромашка; и в самом деле, юный рассказчик обладает особенной способностью понимать, слышать, видеть, запоминать все происходящее вокруг. Он замкнут и молчалив не по годам, но оттого только жаднее впитывает впечатления, зорко высматривает и отмечает хорошее и дурное в жизни. Каждое новое лицо для него - открытие. Так знакомимся мы вместе с Ромашкой с ласковой "бабаней" Ивановной, заменившей ему мать, со справедливым Макарычем, с шустрой и своенравной Дашуткой. Для каждого из них найдена нешаблонная характеристика, запоминающаяся деталь. Однако в центре повести - живой и верткий Акимка, сын "политического" Максима Пояркова. Его именем названа повесть. И с момента своего появления и поединка с блохой, о чем нам расскажет Ромашка ниже, и до последних страниц Акимка вызывает к себе безраздельную симпатию читателя.

"Приятная истома охватывает меня, глаза сами собой закрываются. Первый раз в жизни чувствую, что засыпаю. Вдруг кто-то царапнул меня за пятку. Раз, другой, третий... Я проснулся... В ногах у меня сидит белобрысый мальчишка. Глаза у него большие, серые, и кажется, что в них то и дело пробегает юркое, с синеватым отблеском, маленькое и хитрое существо. Нос у парнишки тонкий, необыкновенно подвижный, и он то и дело шмыгает им". Это Акимка, мальчуган, неистощимый на выходки, сыплющий словами, как горохом. Он объясняет, например, Ромке, что у месяца есть и нос, и глаза, и рот до ушей. "За день звезд налопается и тогда целую ночь светит". Язык Акимки необыкновенно свеж и неподделен в своей естественности интонаций и оборотов. Это одаренная, богатая натура, в нем чувствуешь материал, из которого формируются самородки. Не странно поэтому, что вблизи Акимки облик самого Ромашки как-то выцветает и, не теряя своей художественной убедительности, отходит на второй план, сохраняя за собой лишь преимущество рассказчика.

А рассказывать есть о чем. Недетская ненависть к кулаку Ферапонту Свислову, запрятавшему в саратовскую тюрьму Максима Пояркова, жжет душу Акимки. "Змей он!.. Тятеньку моего заел... И я... Христос и божья матерь! Спалю я его! Истинный господь, спалю!" - клянется мальчуган Дашутке и Роману. И Акимка выполняет свою угрозу.

Социальные противоречия облачены в плоть живой действительности, их познаешь не только в лобовом столкновении богатея и бедняка, но в самом быте героев великолепно и без нажима сказано все об их положении. Вот Акимка, придя к Ромашке получает разрешение отщипнуть "шматочек" от каравая: "Акимка отломил угол краюшки с такой быстротой, что я и глазом моргнуть не успел. Кусок он судорожно захватил в пригоршню, обнял пальцами и не поднес пригоршню ко рту, а, как-то странно пригнувшись, сунулся в нее. Мне почему-то неудобно стало смотреть на Акимку, и я опустил глаза".

Такое изображение "изнутри" сохраняет теплоту и жизненность эпизодов, не допуская унылого однолинейного противопоставления, хотя не претендует на широту показа событий. "Акимка из Плахинских двориков", несомненно, содержит элементы автобиографические, и относительная узость горизонтов повести обусловлена возможностями Ромашки. В рецензии на повести В. Петрова Е. Андреева считала эту особенность трилогии недостатком: "Здесь явно не хватает материала, который должен показать, что же происходило тогда в Саратове, в тюрьме, в которой сидит Максим Петрович. Петров как бы боится выйти из рамок возможного восприятия своего маленького героя" ("Подъем", 1958, N 1). Однако последуй В. Петров этому призыву, что

стр. 250


--------------------------------------------------------------------------------

осталось бы от того цельного художественного впечатления, какое производит исповедь Ромашки? Мне кажется, Е. Андреева напрасно предлагает добавить социального закала извне, минуя маленького героя. Этот закал ляжет чужеродным грузом, как в непропеченном хлебе. Зато можно, на мой взгляд, упрекнуть автора в другом: в излишней языковой щедрости, которую он подчас допускает, вводя в повесть неотцеженный речевой поток.

"Из тьмы" А. Киселевой ("Подъем", 1957, N 6) имеет подзаголовок: "Драма в 4 действиях 7 картинах". Строгий ревнитель драматургических канонов определил бы ее как инсценированную хронику, где между отдельными эпизодами протекают большие промежутки времени (первое действие происходит в 1909 году, последнее - в 1920), а картины, казалось бы, объединены чисто внешне - изображением одной крестьянской семьи. Но в данном случае не это важно. А. Киселевой удалось создать значительное художественное произведение, поведав о судьбе Натальи Овсянниковой и ее детей - Сергея, Вари, Аленки. Страшная эта судьба. На Наталью, "редкостно красивую женщину", переселившуюся с шестью ребятишками в Сибирь на "вольные" земли, разом обрушиваются несчастья: умирает маленький сынишка Егорушка, от рук зажиточных старожилов гибнет, защищая честь Натальи, муж, наконец, телеграф приносит весть о смерти отца от холеры... "Что ж теперь делать?.. Да... Что делать?.. Как жить?" - спрашивает Наталья.

Первое действие - едва ли не лучшее во всей пьесе по своему художественному звучанию. Оно служит как бы прологом к остальной части произведения, отделенной от него десятью годами. В нем нет ответа на мучительное "как жить?", и человеческие жертвы не разгоняют мрак, а сгущают его. Однако с какой отчаянной храбростью встречает Наталья эти удары, когда приходит в себя! На любую казнь готова она детей ради. Собственно, осознание социальной несправедливости оформляется у Натальи к тому моменту, когда до Сибири доносятся раскаты революции. Так начинается пробуждение из тьмы. В схватке с белобандитами погибают дети Натальи Сергей и Аленка. Но оптимистически оправданы слова коммуниста Макара Доронина, произнесенные над их телами словно клятва: "Они умерли не зря... а чтоб для всех сияло солнце на земле".

К сожалению, драма "Из тьмы", не считая поэмы В. Кораблинова "За советскую власть", - единственное в журнале произведение о революции. И если на страницах "Подъема" был опубликован к юбилею Октября ряд волнующих документов (среди них воспоминания С. М. Буденного "В боях за Воронеж", А. Бровкина "На приеме у В. И. Ленина" и другие), то это лишь настоятельнее требует от литераторов Воронежа, Курска, Тамбова художественного осмысления великих дел революции.

Характеристика журнала была бы неполной, если не упомянуть исторической хроники Н. Задонского "Последние годы Дениса Давыдова" ("Подъем", 1957, N 2 - 3) С ее написанием завершается художественная биография поэта-партизана, которую с любовью и большим знанием дела воссоздает Н. Задонский. Сам жанр произведения предопределил некоторую отяжеленность повествования обильными цитациями исторических документов, мемуаров, писем, что придает, однако, необходимую основательность, достоверность изображаемому. Единственный упрек, который хотелось бы сделать, состоит в том, что временами автор как бы приподнимает своего героя, подтягивает его до уровня наиболее передовых людей 30-х годов XIX века. Н. Задонскому, очевидно, кажется недостаточным умеренный демократизм Д. Давыдова этих лет..

стр. 251


--------------------------------------------------------------------------------

Приведу только один пример. Автор хроники говорит о том, как относился Д. Давыдов к крепостному труду: "Деньги, выручаемые за продажу пшеницы, жгли ему руки. Пшеница выращивалась на жениной земле тяжелым трудом крепостных". Как подтверждение приводится письмо поэта Михайловскому-Данилевскому: "Я вздумал все выручаемые мною деньги за сочинения мои употреблять на прибавку жалованья учителям и на покупку книг детям моим... Мне хочется, чтоб в совершенном возрасте сыновей моих они знали, что на воспитание их употреблены были не одни деньги пшеничные, но и те, которые я приобрел головою. Это, может быть, послужит им примером, ибо хороший пример действеннее всякого словесного наставления". Однако здесь можно прочесть лишь о желании отца наставить своих детей самим зарабатывать средства, не рассчитывая только на деньги "пшеничные". Не больше.

В другом случае такое искусственное приподнимание сказывается в описании возлюбленной Д. Давыдова Евгении Золотаревой. И тогда двадцатитрехлетняя провинциальная девица начинает судить о литературе слогом Надеждина и Белинского: "Верное изображение жизни в книгах предпочитаю игривым и неправдоподобным сюжетам... я знаю ваши стихи... и статьи... Пушкин недаром ценит вашу оригинальность и ваш неподражаемый слог!" Тем не менее эти и подобные им недочеты не мешают положительной оценке, какую, бесспорно, заслуживает хроника Н. Задонского. Облик Дениса Давыдова и его современников - Грибоедова, Ермолова, Вяземского - переданы в книге с должной убедительностью.

Продуманно и интересно спланированы "тылы" журнала, где под рубриками "Дела и люди", "Народное творчество", "Из прошлого", "Наши города" и т. д. помещены очерки, статьи, материалы, знакомящие читателя с сегодняшней жизнью Российской Федерации, ее далеким и недавним прошлым. Много внимания уделено знатным землякам. Здесь следует отметить материалы о тамбовском вольтерьянце И. Рахманинове, о воронежском просветителе А. Серебрянском, о писателе А. Эртеле, о Никитине в оценке И. Бунина, статью о творчестве ученика И. Репина А. Бучкури и т. п.

Большую и нужную работу проделал журнал, собирая литературные силы центральной черноземной области. Первые успехи налицо. Но сколько нерешенных задач стоит перед писателями Воронежа, Курска, Тамбова! Действительность, озаренная огнями строек коммунизма, требует от них произведений, созвучных героическому сегодня:



Мой город, опять встаешь в труде,
В улыбке, в янтарном рассвете
Для новых стихов, для новых дел,
Для нового дня - столетья.





Этих "новых стихов", "новых дел", о которых пишет В. Кораблинов в своей поэме "За советскую власть", нужно пожелать журналу. Для этого у писателей, объединившихся вокруг "Подъема", достаточно сил.

стр. 252