Рейтинг
Порталус

О ЕДИНСТВЕ И САМОБЫТНОСТИ

Дата публикации: 24 января 2011
Автор(ы): Г. ЛОМИДЗЕ →
Публикатор: genderrr
Рубрика: ТУРИЗМ И ПУТЕШЕСТВИЯ →
Источник: (c) Вопросы литературы, № 10, 1958, C. 3-25 →
Номер публикации: №1295877961


Г. ЛОМИДЗЕ, (c)

1

Луи Арагон в книге "Советские литературы" правильно заметил: "В каждой стране метод социалистического реализма имеет свои национальные истоки, которые в разной степени соединяются в могучем потоке литературной мысли и питают его своими водами".

Схематизм представлений нередко мешал нам исследовать национальные истоки социалистического реализма, находить его идейные и эстетические корни. Полагалось: в произведении, созданном на основе метода социалистического реализма, ведущей фигурой непременно должен быть наступательный герой, рабочий, воплощающий революционную энергию масс. Поэтому, скажем, дооктябрьская поэзия Янки Купалы и Якуба Коласа, изображавшая по преимуществу жизнь белорусского крестьянства, не рассматривалась и не изучалась с точки зрения социалистического реализма. Трудно было связать социалистический реализм с крестьянской темой.

Разумеется, метод социалистического реализма - революционный метод художественного познания действительности, раскрытия жизненных отношений, общественных связей, человеческих судеб - в любой из национальных литератур сохраняет свои основные свойства. Не может быть метода социалистического реализма украинского, белорусского, азербайджанского и т. д. Но произведения социалистического реализма, написанные на украинском, белорусском, эстонском и других языках, будут все же неодинаковыми. Речь идет здесь не о различной сути метода социалистического реализма в литературах народов СССР, а о различных путях, средствах, возможностях, особенностях обретения и утверждения этой сути.

стр. 3


--------------------------------------------------------------------------------

Неверно говорить о каком-то единственном стиле, присущем произведениям социалистического реализма, об единой художественной форме. Не потому ли отдельные писатели стали создавать произведения, в коих невозможно обнаружить национально неповторимых черт, национального колорита, национального духа?

Метод социалистического реализма не нивелирует национальные литературные стили. Он не сковывает писателя, а дает ему крылья для большого полета.

Особенности национального художественного мышления порождены всем опытом и историей народа. Они нерасторжимо связаны с национальным сознанием, с определенными эстетическими представлениями того или иного народа. И эти черты национального художественного сознания никогда не могут раствориться в чем-то общем, неразличимом. Иначе перестанут существовать и национальные литературы.

Те или иные стилистические традиции, прочно вошедшие в сознание народа, имеют право на существование в литературе вообще и литературе социалистического реализма в частности. Даже если эти традиции не отвечают нормативно понятым требованиям реалистического изображения действительности, следует очень внимательно присмотреться к ним и выяснить, все ли устарело в них. Так, например, словесное единоборство двух лиц, не развивающее сюжет, может быть воспринято как нарушение единства действия и даже законов и правил искусства. А ведь живая история национальных литератур не подтверждает правильность такого подхода. Известно, что в Узбекистане существовал целый институт острословов (их называли "аскиячами"). Они состязались между собой в находчивости, остроте ума и сообразительности, в молниеносной реакции на игру слов. То же явление встречается в таджикской литературе, в особенности в таджикской драматургии. Аскиябозы у таджиков, так же как и аскиячи у узбеков, - средство демонстрации таланта, ума, сообразительности, своеобразия темперамента и характера. Спор потухнет в самом начале, если заблаговременно будет известно: вот этот-негодяй, тупица, а тот - благороден, умен, сметлив. В том-то и прелесть аскиябозы, что он не сразу раскрывает все в человеке. Искры, высекаемые спором, вспышками освещают какие-то стороны психологии человека, его облика. То, что спорящие не разделяются резко на отрицательных и положительных героев, дает возможность вести спор весело, забавно, с легкой непринужденностью, поддерживать в нем непрерывный огонь. В Киргизии словесный поединок между действующими лицами литературного произведения является одной из популярнейших форм народного творчества, оригинальным литературным жанром. Там происходили публичные состязания акынов - айтыс. Они должны были выявить поэтическую талантливость состязающихся акынов. Нередко айтыс перерастал в политический поединок, поединок идей и взглядов. Акыны - участники состязания - выступали идеологами определенного класса, средствами поэтического слова и песни отстаивали они свое классовое по-

стр. 4


--------------------------------------------------------------------------------

нимание жизненных проблем. Большой популярностью пользовался айтыс в Казахстане. М. Ауэзов сравнивает импровизации состязающихся певцов с блеском сабли, мгновенно выхваченной из ножон. Казахский ученый Е. Исмаилов расширяет границы этого сравнения. "Нам хотелось бы сравнить момент их импровизации с бешено бьющимся горным потоком"1. "Айтыс, - продолжает Е. Исмаилов, - поэтический турнир - вершина импровизаторского искусства казахских акынов. Он включает элементы народной драмы. Этот жанр, редко встречающийся в литературе других народов, занимал широкое место в устном народном творчестве казахского народа"2.

Импровизация у казахов, так же как и у других народов, живущих в Средней Азии, не была плодом только мгновенного вдохновения, снизошедшего на певца в минуты самозабвенного творчества. Готовность к словесному поединку - способность быстро воспринимать окружающие факты, перерабатывать их силой художественной фантазии и столь же быстро возвращать народу - шлифовалась постепенно, оплодотворялась жизненным опытом певца. Участник айтыса накапливал поэтические впечатления, незаметно откладывавшиеся в его чуткой памяти. Он творил сознательно, мобилизуя силу ума, вдохновение, жизненный опыт. Только форма состязания - айтыс - создавала иллюзию, будто акын импровизирует инстинктивно, отдаваясь потоку нахлынувших на него чувств. Умение мгновенно оценить явление, детально проанализировать его, обнаружить в нем едва замечаемые грани, связать это явление с другим, еще менее видимым для простого слушателя, - отличало участников айтыса.

Для национальных литератур, не обладавших большими традициями письменной литературы, айтысы являлись мощным фактором воздействия на умы и настроения людей, средством формирования их сознания и художественных вкусов. Не надо забывать, что айтысы собирали множество ценителей острого и меткого слова. Через этих страстных поклонников народной мудрости идеи и образы айтыса проникали в самую толщу масс, становились достоянием широких кругов трудящихся. Айтысы в какой-то степени заменяли письменную литературу, служили действенным средством связи народных творцов с народом. Не случайно этот традиционный жанр претерпел заметную эволюцию. Прежде касавшийся исключительно событий прошлого, он все смелее обращался к жгучим проблемам современности. Изменялся айтыс и внешне, обретая эпическую сюжетность и многоплановость. Диапазон художественных возможностей айтыса расширился настолько, что позволял воссоздавать сложные драматические картины народной жизни и борьбы.

Для многих литератур Средней Азии характерны диалогические или заостренные полемические формы художественного творчества.


--------------------------------------------------------------------------------

1 Е. Исмаилов, Акыны, Казахское государственное издательство художественной литературы, Алма-Ата, 1957, стр. 29.

2 Там же.



стр. 5


--------------------------------------------------------------------------------

Их следует внимательно и добросовестно изучать, не вставая на позиции безоговорочного апологета или отрицателя.

О другом своеобразном художественном явлении пишет исландский писатель Халдор Лакснесс в статье "Проблемы художественной литературы в наше время".

В Исландии, по свидетельству Х. Лакснесса, широкой популярностью пользуется очень сложная строфа из четырех строк - ферскейтла. Она дает возможность поэту строить разнообразные комбинированные строки и созвучия. Некоторые виды ферскейтлы можно читать с начала или с конца, и они будут иметь одинаковое звучание. В других видах ферскейтлы, говорит Х. Лакснесс, можно по-разному варьировать расположение слов и в результате получить сорок восемь вариантов одной строфы, каждый из которых будет иметь свое определенное содержание, хотя подчас и не очень глубокое.

Ферскейтла вошла в исландскую литературу как ее неотъемлемая часть. В ней запечатлены некоторые из наиболее тонких поэтических переживаний и раздумий исландского народа. Несмотря на условность, ферскейтла является самым народным из всех жанров исландского искусства. Но столь ли очевидна ее ценность для человека иной нации? Х. Лакснесс отвечает: "Ферскейтла для иностранцев - нелепая рифмованная безделушка, не имеющая ясного смысла. А скажите исландцу, что ферскейтла - это бесплодный формализм, он только улыбнется в ответ".

Примеры эти говорят не об отсутствии твердых критериев в оценке тех или иных явлений национального культурного наследства и не о том, что искусство - понятие абсолютно условное, не обладающее ясными признаками. Они свидетельствуют о другом - о большом и многогранном богатстве национальных культурных традиций, о необходимости глубже изучать их, отбросив прочь абстрактные схемы и концепции единообразия стилей.

То же самое можно сказать о так называемом "восточном романтизме", характерном не только для литератур Средней Азии и Казахстана, но и для литератур Азербайджана, Грузии, Армении.

Многим образцам восточной поэзии свойственны высокий, торжественный слог, патетическая напряженность, внешняя словесная нарядность, аллегоричность, стремление к красивым, эффектным уподоблениям. Не всегда удается обнаружить в стихах восточных классиков вещественные детали, реалистические подробности, психологическую мотивировку поступков и действий. Поэт любит широкие, смелые сравнения и параллели. Он мыслит масштабно. Его взору открыты все пространства и дальние пути. И он рад, что вот так легко и непринужденно может беседовать со всей вселенной, заключать ее в свои объятия. Слог пышный, расцвеченный радужными, переливающимися красками, рождается естественно, как следствие постижения своей связи с прекрасным из миров, как следствие осознания своего места в той борьбе за победу светлого, разумного начала, в которой есть и его доля - доля поэта, глашатая истины и добра.

стр. 6


--------------------------------------------------------------------------------

"Риторика, пышнословие", - скажут строгие блюстители искусств, не вдаваясь в суть дела, меряя литературные ценности единым критерием. А если разобраться по-настоящему, исследуя конкретную почву - общественную, историческую, литературную, - станет очевидным: не риторика здесь, а настоящее словесное искусство, выстраданное и пережитое. Риторика - это словесный чертополох. Она рождается тогда, когда у поэта (как и у прозаика и у драматурга) нет собственных мыслей, собственных слов, собственного взгляда на жизнь. Риторика-прикрытие духовной бедности и художественной немощи. Она - синоним бесталанности.

И разве можно ставить знак равенства между риторикой, неизменно холодной, лишенной человеческой теплоты и сердечности, и торжественным, возвышенным, приподнятым изящным слогом, преисполненным неизбывной энергии и страсти? К сожалению, вопросы стиля не всегда рассматриваются в соотношении с национальными традициями, с особенностями художественного развития народного мышления. Это приводит к досадным теоретическим ошибкам и непродуманным суждениям.

Очевидно, надо внимательнее, с любовью изучать национальные культурные традиции, знать их происхождение, их место в литературном развитии, остерегаясь поспешных выводов относительно их соответствия или несоответствия методу социалистического реализма.

Реакционные критики национальное начало в литературе связывают только с далеким прошлым. Расширение картины мира и умственных горизонтов, новое восприятие действительности, новый взгляд на вещи и людей неотвратимо ведет, по их мнению, к утрате национальной психологии, национального своеобразия.

Ганс Кмох в предисловии к антологии "Украинская лирика", изданной на немецком языке в Висбадене (ФРГ) в 1955 году, сетует по поводу того, что украинский ландшафт ныне не тот, каким он был несколько десятилетий тому назад. Идиллия сельского вишневого садика, в котором под открытым небом ночует крестьянка с детьми; с видом на Днепр, овеянный легендами, Днепр с его русалками и порогами - все это кончилось с приходом машинного века. Прасола, который возил товары из внутренних областей страны к берегам Черного моря, вытеснил пар и дизель! Так причитает Г. Кмох по поводу исчезновения тех примет, которые ему кажутся коренными особенностями украинского быта, украинского национального колорита. И потому Г. Кмох думает, будто украинская литература, развивающаяся в новых общественных условиях, лишилась своей почвы, своей национальной физиономии. По мнению Г. Кмоха, для украинской поэзии, для славянской поэзии вообще, характерно панкосмическое мировосприятие - чувство тождества с природой, тяга к растворению во вселенной. А ныне это панкосмическое мировосприятие рушится, ибо разорвана первоначальная связь человека с природой. Люди стали воспринимать природу иначе, да и сама природа утеряла свою первозданную сущность.

стр. 7


--------------------------------------------------------------------------------

Путь развития украинской лирики кажется Г. Кмоху губительным. Он хотел бы, чтоб украинская поэзия стояла далеко от борьбы и движения, от политических страстей, чтоб она воспевала тихую украинскую ночь и была проникнута горечью и тоской. Лишь в этом случае она сохранила бы черты украинского национального поэтического характера. Естественно, что лучшие стихи М. Рыльского, П. Тычины, М. Бажана, В. Сосюры не включены в составленную им антологию. Кмох не считает их национальными по духу, ибо создавались эти стихи тогда, когда вышеназванные литераторы, по его словам, стали "советскими пропагандистскими поэтами". Так изволит понимать проблему национального характера художественного творчества господин Ганс Кмох.

Мы вынуждены разочаровать господина Кмоха. Той украинской национальной "константы", о которой он мечтает и об исчезновении которой скорбит, никогда не было и не будет. Да, господин Кмох, украинская поэзия искони была близка к природе, прославляла красоту и благоухание украинских вишневых садов, наслаждалась тихой украинской ночью и могучим Днепром. Все эти мотивы и сейчас звучат в украинской поэзии, во многом определяя ее прелесть и своеобразие. Но в передовой украинской поэзии всегда жил дух борьбы против угнетения, за идеалы справедливости, за счастье народа. Она звала к подвигу и борьбе, к разрушению старого, к созиданию нового. Вот эти свойства и составляют основное содержание национальных особенностей украинской поэзии, а не панкосмизм и пассивное страдание, о которых уныло вещает Кмох. Буржуазным идеологам было бы выгодно, если бы характеры народов замыкались в сферу созерцательности, безмятежной идиллии и скорби. Тогда, пожалуй, легче было бы сесть на них верхом. Только этим и можно объяснить тоскливые сентенции Кмоха по поводу русалок, прасолов и днепровских порогов.

Для уяснения буржуазных взглядов на пути развития национальных культур характерен сборник "Взаимоотношение культур и вклад в международное взаимопонимание". Он издан ЮНЕСКО в 1953 году и переиздан спустя два года. Судя по заглавиям статей, опубликованных в сборнике, они ставят благородную цель - содействовать взаимопониманию и взаимосближению различных национальных культур. Но процесс сближения культур авторами статей понимается весьма своеобразно, как процесс нивелировки культур, как процесс стирания различий между ними. Больше того, развитие национальных культур мыслится ими как отказ от национальной самобытности и приспособление к американской культуре, являющейся, по их мнению, высшей формой культуры вообще. Не случайно большинство статей сборника посвящено литературам стран Востока - Китая, Японии, Индии, Африки, а также стран Латинской Америки. Авторы статей уверяют, что современная литература названных стран и народов находится в зародышевом состоянии, в стадии формирования. И дабы это формирование пошло по правильному пути, необходимо-де, мол, направляющее руководство американской культуры. Вот, оказывается, о чем заботятся они: не о том, чтобы литературы стран Востока разви-

стр. 8


--------------------------------------------------------------------------------

вались самостоятельным путем. Они хотят подогнать культуры различных народов под единый американский стандарт, не дать возможности выявиться национальным силам, национальному гению. И все это авторы статей не стесняются лицемерно называть перспективой свободного развития культур и народов под эгидой США. Что и говорить, странное представление у них о свободе культуры, о взаимоотношениях культур. На языке народов всего мира это называется колониализмом.

Столь заманчивые перспективы "расцвета" (лучше бы прямо сказать: удушения!) национальных литератур авторы многих статей, а также автор предисловия к сборнику противопоставляют состоянию литератур народов СССР. Несчастные литературы СССР! Они, оказывается, серы, одинаковы, обезличены как в своем содержании, так и в своей форме! Знакомая басня, давно набившая оскомину, настолько глупая и вздорная, что нет необходимости опровергать ее.

Конечно, истинные намерения авторов статей этого сборника окутаны туманом всевозможных либеральных фраз и "гуманистических" деклараций. Наиболее откровенен, пожалуй, автор статьи "Этюд о японской культуре" - профессор экономических и политических наук университета Гонконга Е. Стюарт Кирби. Профессор "анализирует" характерные черты исторического развития Японии за последнее время. Приобщение Японии к капиталистическому развитию, пишет он, привело ее к сближению с западной цивилизацией. Япония начала усиленно впитывать в себя европейскую и американскую культуры. Без тени смущения профессор оскорбляет национальное достоинство японского народа, прямо-таки с наслаждением повествуя о том, что будто бы в японской нации развилась особая способность к восприятию и подражанию иноземным образцам и она, Япония, дескать, умеет делать это так, как никто другой. А дальше Кирби приходит к выводу: надо отказаться от национальных традиций, от национальной самобытности и стать культурой интернациональной! Так и пишет: интернациональной. Но в это понятие он вкладывает космополитическое безнациональное содержание. Он и не скрывает своей радости по поводу исчезновения национальных черт, наметившегося, как ему кажется, в развитии определенных национальных культур. Вот какая культура нужна идеологам реакционной буржуазии! Культура безличная, лишенная национального своеобразия.

Довольно холодно к изучению закономерностей развития национальных литератур относится М. Верли - автор книги "Общее литературоведение". Он выдвигает три аспекта научного исследования литератур: национальный, европейский, общечеловеческий - и ставит вопрос: какой же из этих аспектов наиболее целостно охватывает многосложные процессы мирового литературного движения? Ответ, который дает М. Верли, ясен: "...национальные рамки литературно-исторического кругозора становятся несущественными или относительными по своему значению"1. Ссылаясь на книгу немецкого ученого Э. Кур-


--------------------------------------------------------------------------------

1 М. Верли, Общее литературоведение, Изд-во иностранной литературы, М. 1957, стр. 208.



стр. 9


--------------------------------------------------------------------------------

циуса "Европейская литература и латинское средневековье", М. Верли опять подчеркивает, что подлинным "историческим телом является западноевропейская цивилизация, а не отдельные нации". Затем М. Верли высказывает сожаление по поводу измельчания и дробления литературных исследований, что выразилось в изучении отдельных национальных литератур и их специфических закономерностей. Были, дескать, утеряны связи между национальными литературами, объединяющие их основы. Взамен выяснения национального облика литератур М. Верли выдвигает другую задачу - надо создавать всеобщую историю литературы, тем более что в настоящее время, по его мнению, происходит интенсивный процесс взаимного соприкосновения и взаимодействия литератур, выходящих за рамки своей национальной "особенности". Так М. Верли начинает перекликаться с Е. Стюартом Кирби и другими авторами сборника, изданного ЮНЕСКО.

Но что же лежит в основе всеевропейского или мирового литературного единства, если полностью снять национально-отличительные качества литературы? М. Верли ссылается здесь не только на Э. Курциуса, но и на Альберта Жерара. Последний утверждает единство литературы на основе "единства человеческой природы". Вот где разгадка тайны! Она в антропологии! Так пренебрежение к национальным закономерностям развития литератур обернулось антиисторизмом. М. Верли приводит характерные слова А. Жерара: "Литература должна преподаваться как литература на английском языке, а не как английская литература". Становится до конца очевидным, что сторонники европейского единства литератур ратуют за литературу безнациональную, оторванную от конкретно-исторической национальной почвы. В самом деле, есть ли разница между английской литературой и литературой на английском языке? Есть, и немалая. Английская литература - это литература определенной нации, выражающая ее духовные, исторические, национальные особенности. Литература же на английском языке, созданная за пределами Англии, в любой другой стране может и не носить отпечатка английской нации.

Таким образом, теория единства европейской литературы имеет своей целью "преодоление" национальных границ ради космополитического единства. Швейцарский ученый Фриц Эрнст (его взгляды тоже излагает М. Верли) пишет о "растворений множественности в единстве". Именно превращение множества разноликих и своеобразных национальных литератур в нечто безликое, бесцветное, аморфное и составляет суть так называемого европейского литературного единства.

Буржуазные эстетики рьяно отстаивают идею всеобщности, безнациональности произведений искусства. Они велеречиво вещают об универсальном характере культурных ценностей с целью доказать внеклассовую, внесоциальную сущность искусства, свести на нет национальную характерность культуры. Не всегда эта мысль высказывается обнаженно. Нередко буржуазные исследователи прибегают к софистике. Говоря об одном, защищают прямо противоположное. Вот, например, как выразительно рисует Герберт Рид развитие национальных

стр. 10


--------------------------------------------------------------------------------

форм искусства у различных народов в разное время. "Мы находим, что у греков одна форма искусства, а у кельтских племен на севере Европы совсем другая и что, когда были открыты Африка, Америка и южные моря, на каждом новом континенте были обнаружены новые и интересные виды искусства"1. Неопытному читателю может показаться, будто Г. Рид признает многообразие форм искусства, будто он храбро провозглашает историческую обусловленность национальных культур народов. Но это лишь на первый взгляд. Оказывается, ничего подобного! Нет никакого движения культуры, нет никакого разнообразия национальных форм. Главным элементом литературы Рид считает форму, которая непосредственно воздействует на чувство человека. Действие художественной формы на человека Рид объясняет не эстетической природой литературы, а законами физики и физиологии. Поскольку же законы физики и физиологии универсальны, то и формальные свойства литературы не могут изменяться от страны к стране, от эпохи к эпохе. Правда, Рид пишет, что "форм искусства так же много, как и форм жизни"2, но сразу же возвращается к исходному пункту своих суждений: да, форм искусств много, но это множество призрачно, так как, по его уверению, основные элементы формы и структуры всегда одни и те же. Какое уж тут множество и разнообразие! Но, может быть, произведениям искусства различных народов, кроме формы, присущи еще какие-то отличительные черты, например, особенности национальной жизни, быта, обстоятельств, воссоздаваемые в них? Нет, нет! - категорически отвергает Герберт Рид: "Остальные свойства искусства, не являющиеся формальными, не имеют никакой общей основы: они скорее выдуманы, вызваны воображением"3.

Почти аналогичные мысли были высказаны еще Клайвом Бэллом в работе "Искусство", обнародованной в 1913 году. "Формы искусства неисчерпаемы", - провозглашает Клайв Бэлл. На деле же оказывается, что форма в его понимании абсолютно лишена примет времени и национальности; она возбуждает в человеке эмоции не своей конкретностью, общественной и национальной определенностью, а вопреки им, так как любая форма искусства ведет нас в мир эстетического экстаза, в мир полного забвения реальности, а поэтому "для тех, кто обладает чувством значимой формы (значимой формой Бэлл называет форму, вызывающую эстетические эмоции. - Г. Л.) и сохраняет его, - неважно - созданы ли формы, которые его волнуют, в Париже позавчера или в Вавилоне полторы тысячи лет назад"4.

Однако не все буржуазные социологи и теоретики искусства отрицают национальную специфичность культур и цивилизаций. Больше того, существуют буржуазные теоретики, рьяно отстаивающие специфичность и даже абсолютную замкнутость цивилизаций и культур на-


--------------------------------------------------------------------------------

1 "Современная книга по эстетике", антология, Изд-во иностранной литературы, М. 1957, стр. 114.

2 Там же.

3 Там же.

4 Там же, стр. 361.



стр. 11


--------------------------------------------------------------------------------

родов. Наиболее полно этот взгляд об изолированном характере различных культур был изложен, как известно, в книге Осв. Шпенглера "Закат Европы". По мысли Шпенглера, все содержание истории человечества сводится к чередованию отдельных, противостоящих друг другу, заменяющих и подавляющих друг друга культур. Каждая культура - самостоятельный феномен, замкнутый в себе мир. Культуры появляются на свет неожиданно, реализуют возможности, свойственные им, а затем безвозвратно гибнут. Нет никакой преемственности в развитии культур, никакой общности между ними. Каждая из культур обладает мирочувствованием, вполне понятным только тому, кто принадлежит к этой культуре. Невозможно познать до конца чуждые культуры, "возникшие из совершенно по-другому устроенной души". Говоря другими словами, культура - это выявление самоизолированной, свойственной только этой культуре души. Поэтому освоение культуры другого народа невозможно.

Взгляды Шпенглера об историческом круговращении, изоляции и гибели культур отстаивает и современный английский социолог Тойнби в своих нашумевших "Исследованиях истории". Тойнби также считает, что культуры представляют собой замкнутые, целостные единства, противостоящие друг другу. При этом он называет двадцать один вид самопроизвольно развивающихся и погибающих цивилизаций. Он даже энергичнее Шпенглера делает упор на специфичность культур, на их полную отчужденность, на биологическую природу рождения, формирования и исчезновения культур. Выпячивая особенное, специфическое, неповторимое, Тойнби и его предшественник Шпенглер хотят доказать, что в мировой истории нет никаких общественных закономерностей, никакой целесообразности, никакой связи и преемственности. Гибель капитализма идеологи буржуазии рассматривают как гибель цивилизации вообще. Чтобы не случилось этого, они призывают всемерно защищать тот строй, уничтожение которого предвещает конец цивилизации. Такова конечная цель философии Шпенглера - Тойнби. С другой стороны, если культуры сугубо специфичны и подобны биологическому организму, то, стало быть, не может быть и речи о воздействии политики, общественного устройства на судьбу культур. Каждая культура в себе самой находит импульс для жизни, развития и смерти. Культуры независимы ни от кого, не подчиняются никому. Иначе говоря, специфика культур в концепции Шпенглера - Тойнби доведена до крайности. При таком подходе понятие культуры делается неуловимым, лишенным конкретного общественного и исторического содержания. А проблема национальной специфики теряет всякий здравый смысл.

Марксистско-ленинское учение решает проблемы национальных культур в борьбе и с космополитическим обезличиванием национальных культур, и с теориями культурной самоизоляции и замкнутости. Принцип неразрывного единства и многообразия культур социалистических наций лежит в основе нашей теории и общественной практики.

стр. 12


--------------------------------------------------------------------------------

Буржуазные теоретики искусства и современные ревизионисты много разглагольствуют о том, что советские писатели и деятели искусства похожи друг на друга и границы художественного своеобразия между отдельными национальными культурами полностью размыты. Опыт советской литературы наглядно опровергает эти злостные измышления. При общности идейных задач каждая советская национальная культура дает примеры подлинного многообразия индивидуальных художественных решений. Анализ некоторых произведений многонациональной литературы социалистического реализма убедит нас в этом.

2

Роман известного татарского писателя Г. Ибрагимова "Глубокие корни" на первый взгляд поражает своей "непричесанностью", необычно построенной ступенчатой композицией, некомпактностью. Предъявив к "Глубоким корням" ряд канонических требований из поэтики романа, мы будем вынуждены отметить немалое количество нарушений и отклонений от правил.

Сюжетный узел завязывается в романе "Глубокие корни" с первой же фразы. Читатель мгновенно брошен в самую гущу событий и вовлечен в сферу драматических страстей. Первая фраза романа сразу останавливает внимание читателя: "Фахри убили". Всего два слова, но сколько недоуменных вопросов порождают они. Что за человек Фахри? Кто его убил и за что?

Начав роман в стремительном темпе, Г. Ибрагимов переходит к сравнительно спокойной манере повествования, развертывая панораму предшествующих событий. Затем, после того как описано убийство и вскользь охарактеризован убитый, сюжет вновь начинает "набирать скорость". Ищут убийцу. Подозрение падает на старика Джиганшу, затем на Садыка Минлибаева. Случайное сцепление некоторых внешних обстоятельств неопровержимо доказывает виновность этих двух людей. Одного из них - Садыка - арестовывают. События развертываются все стремительнее. Интуитивно догадываешься: где-то писатель замедлит их темп, даст возможность внимательнее всмотреться в них. Это ощущение усиливается оттого, что писатель, ничуть не оправдывая и не защищая обвиненных в убийстве, все же заставляет усомниться в их виновности. Не хочется верить, что добрый, симпатичный старик Джиганша и особенно Садык Минлибаев - коммунист, деятельный участник гражданской войны и установления советской власти в Татарии - убийцы активиста Фахри. Возможно ли это? За этим вопросом тянется ряд других. Если Минлибаев не виновен, то почему же следователь Паларосов, честный и незапятнанный коммунист, распорядился арестовать его? Может быть, Паларосов действует по наущению классовых врагов? Заставив читателя ожидать больших, неожиданных поворотов в судьбах людей, Г. Ибрагимов постепенно замедляет движение сюжета. Вначале события шли быстро, по одному сравнительно уз-

стр. 13


--------------------------------------------------------------------------------

кому руслу. В дальнейшем сюжет разжимается, образуя большое количество рукавов и ручейков. Люди, только мелькнувшие на первых страницах романа, возвращаются в книгу, обретая собственную индивидуальную судьбу. Повествование о главных событиях приостанавливается. В произведение постоянно вторгаются новые происшествия, факты. Сюжет все время делает неожиданные повороты.

Не сразу можно разгадать суть ибрагимовского принципа "охлаждения" и "подогревания" сюжетных коллизий. Казалось бы, к чему довольно подробное жизнеописание жены Садыка - Нагимы, вдруг врывающееся в роман? Но оказывается, что, ознакомившись с важными деталями из биографии Нагимы, мы узнали много о Садыке Минлибаеве не только как о революционере, но и как о человеке, друге, муже, любимом. Внешне динамика сюжета ослаблена "исповедью" Нагимы, ибо читатель ждет рассказ о том, как же произошло убийство Фахри; история же Нагимы прямого отношения к этому факту не имеет. Но повесть Нагимы незаметно подталкивает сюжет вперед, открывает в нем возможности развития. Нет, Садык Минлибаев, как он изображен Нагимой, не мог быть убийцей Фахри! Слишком уж несовместимы качества Садыка, нарисованные Нагимой, с обликом преступника. Убийца не Садык! Убийцу надо разыскать. Но кто же он? Отступление от главной нити сюжета в данном случае является его развитием и усложнением.

Аналогичное происходит в эпизоде с допросом Минлибаева. Выступает Минлибаев в качестве свидетеля. Его невиновность полностью доказана. Минлибаев не оправдывается перед судом. В этом нужды нет. Но он хочет вскрыть гнойник до конца. Он произносит всего несколько фраз: "В прифронтовой полосе мы поймали двух людей. Одного тут же расстреляли, другой, переодевшись крестьянином, перебежал на сторону Колчака. Он теперь находится перед нами". Кто же имеется в виду? Кто перебежал на сторону Колчака? Брошен многозначительный намек. Вернее, сказано о чем-то глубоко скрытом, затаенном. Дабы сделать скрытое явным, нить повествования обрывается. Следует новая история, связанная с тем, о чем было сказано во фразе Минлибаева. Сюжет вновь затормаживается. Но восстанавливая в памяти жестокие и грозные дни прошлого, романист словно издали направляет ослепляющий свет прожектора на людей, суть которых была искусно скрыта и замаскирована. Валий Хасанов - директор совхоза - многим представлялся рачительным хозяином, заботящимся о порученном ему деле. С обнажением его темного прошлого становится ясным истинное лицо Хасанова. Отдельные поступки и действия Хасанова, казавшиеся невинными, даже благовидными, предстают как действия врага - хитрого, изворотливого, умеющего заметать следы.

Сюжет "Глубоких корней" все время развивается концентрическими кругами. Писатель часто изменяет его ход с целью "втащить" в роман новый кусок жизни, оставшийся в стороне. Эти глыбы жизни, "вваливаясь" то и дело в сюжетную архитектонику произведения, не разрушают ее. Сюжет все ширится. Он подчиняет себе детали, эпизоды, факты, события, вливающиеся в него непрерывным потоком. Пе-

стр. 14


--------------------------------------------------------------------------------

реплетая настоящее с прошлым, прошлое с настоящим и ожидаемым, писатель достигает сильного художественного впечатления; жизнь проходит перед глазами читателя во всей ее многосложности, в трудном, но неудержимом движении вперед.

Оригинальное сюжетное построение романа повлекло за собой и некоторые другие художественные особенности. На сравнительно небольшой по пространству площади (в "Глубоких корнях" всего около ста семидесяти страниц) писатель сосредоточил большое количество человеческих судеб, страстей, схваток. Естественно, что он стремился к лаконичности, к сжатому диалогу и вынужден был избегать жанровых описаний, пейзажных зарисовок, психологической детализации. Писатель все время держит человека вблизи больших исторических дорог. Его занимает лишь социальное поведение человека, его отношение к тому великому, переломному, что совершается вокруг.

Краски Галимжана Ибрагимова нельзя назвать многоцветными. Они суровы, строги, резки. Ничего лишнего. Писатель сознательно ограничивает себя. Он почти не пользуется оттенками, светотенями. Суровость, величие и драматизм описываемых событий он стремится передать эпически сдержанным стилем, очищенным от всех посторонних примесей.

Роман эстонского писателя Рудольфа Сирге "Земля и народ" покоится на иных принципах художественного обобщения. В нем изображена сложная социальная борьба внутри эстонского крестьянства, крушение старых помещичье-усадебных устоев, ломка старой психологии крестьянина-единоличника и его постепенное, подчас мучительно трудное восхождение к новому, восхождение, сопровождаемое отступлением и срывами. Роман не выходит за границы усадьбы Логина, небольшой эстонской деревни. Но и здесь столкнулись люди неодинаковых судеб и разных мировоззрений, разгорелись социальные страсти.

Рудольф Сирге - художник-аналитик. В отличие от Г. Ибрагимова он не любит стремительные переходы, острые и динамические сюжетные ситуации. Его занимает "психологическая анатомия" человека, зарождение чувства, переход одного чувства в другое, процесс возникновения мысли, ее течение и изгибы. Действующие лица его романа пристально присматриваются к себе, анализируют свои чувства, свое состояние, свои действия, а также поступки того человека, на которого направлено их внимание. Уже с первых страниц романа бросается в глаза эта особенность художественного "почерка" писателя. Вы еще не знакомы с батраком Карлом Алликом, ни с его хозяином Петером Торма. Не знаете о том, что происходит в Логине, какие события надвигаются на него. Но размышления Карла Аллика помогают нам уяснить суть дела: "Карла забавляет неуверенность, с которой важный хозяин Логина отдает ему теперь распоряжения. Вместо твердого приказа выражает пожелание, словно нащупывает почву, а сам все время начеку - поди знай, что опять может выкинуть работник. Хозяин даже как-то дал ему понять, что ничего не будет иметь против, если Карл

стр. 15


--------------------------------------------------------------------------------

вздумает уйти. О да! Теперь хозяин на все согласен! И, конечно, расстанутся они без всяких ссор, полюбовно... Почему бы и нет? Теперь это хозяину нужно. А ему, Карлу Аллику, нет, пока еще нет!"

Самоанализ, раздумья, постоянный интерес к оценке как своих поступков, так и поступков других, желание понять мысль и чувства собеседника, расшифровать их подлинное содержание, стремление сопоставить действия человека, совершенные ныне, с совершенными ранее, уяснить их направление, их природу - присущи многим героям этого романа. Сделав какой-то шаг, они затем словно отходят на расстояние, взвешивая и оценивая его. Иногда они спорят или советуются с самими собой.

Герои романа Сирге любят произносить монологи с изложением своих взглядов, своего отношения к жизни. В большинстве случаев - это взволнованные беседы с неким незримым лицом, спорящим или соглашающимся с героем - чаще всего спорящим. Они не утомляют нас, хотя и бывают довольно длинными. Их динамичность и острота объясняются тем, что они тесно связаны с предыдущими событиями. Не доспорив с реальным собеседником или же не все уяснив для себя в этом споре, герой произведения размышляет вслух. Он хочет разрешить терзающие его сомнения. Бедняк Сассь прожил нерадостную жизнь, привык к жестокости и расчетливости хозяев. Он не верит, что советская власть бесплатно дает землю. Сассь больше озадачен, нежели обрадован. Он никак не может понять, что происходит, почему же власть предоставляет ему землю. Просто так, без каких-либо условий? Удивительно! Сассь растерян. Что бы это могло означать? Он советуется со своей совестью, со своим жизненным опытом: "Если бы кто-нибудь очень желал продать свою землю и, не найдя покупателя, сказал: возьми, Сассь, этот клочок моей земли хоть в рассрочку, мне самое главное ее продать, - тогда куда ни шло... А то ведь просто так, ни с того ни с сего вдруг дают землю и все прочее... Нет! Опутанный старыми понятиями и привычками, разум Сасся не мог этого постичь. Ему никогда не приходилось видеть, чтобы такие вещи делались бескорыстно, рано или поздно дающий получал от этого выгоду. И Сассь сделал весьма логический и простой вывод: и эта земельная история имеет какую-то заковыку. Как же иначе? Либо налогом обложат, так что взвоешь, либо работы навалят, только держись. Не может быть, чтобы кто-нибудь ни с того ни с сего стал помогать бедному человеку выйти в люди".

Таковы монологи в романе. В них бьется живая мысль, настроение. Они не кажутся излишними, задерживающими темп повествования. Они входят в сюжет его неотъемлемой частью.

Не только герои, но и сам автор склонен предаваться размышлениям. Многие главки романа начинаются его небольшими рассуждениями по поводу тех или иных жизненных проблем. Эти "вступления" как бы предваряют то, о чем будет рассказано далее. Вот одно из них: "Человеческие чувства удивительно противоречивы. Обычно больным и калекам все сочувствуют. Иногда человеку даже кажется, будто он

стр. 16


--------------------------------------------------------------------------------

испытывает такую же боль, как и тот, кто действительно страдает. Но если больной настолько немощен, что ничего не может для себя сделать сам, должен во всем прибегать к помощи других, - сочувствию конец. Такой больной или калека вызывает лишь отвращение, презрение. Он надоедает, кажется обузой, особенно людям, которые сами сильны и здоровы, которые изо дня в день занимаются тяжелым трудом. Примерно так относился к своей разбитой параличом жене логинаский Петер..." Подобного характера вступлением начинается и большой раздел "Пни", и другие главы романа.

Нередко автор сам включается в споры и разговоры действующих лиц, особенно когда ему кажется, что его герои хитрят, выдают за доблесть и благородство то, что на самом деле является низменным и подлым. Вот беседуют два хитреца - логинаский Петер и старый греховодник и пьяница Отть Ояри. Петер Торма чувствует приближение своего краха. Грозные тучи нависли над его благополучием, добытым за счет других. Он апеллирует к богу, его могуществу и непререкаемости. "Земля дана богом тем, кого он считает достойным милости, - рассуждает Петер Торма. - Если он сам по милости своей решил благословить мою семью или еще чью-нибудь семью землей, разве может человек пренебрегать даром господним? Господь в щедрости своей создал богатых и бедных: поставил правительство над простым народом - в каждой стране, в каждом государстве".

Отть Ояри понимает: бог нужен Петеру для обмана народа. Но логинаский Петер и хитроумный Отть Ояри дополняют друг друга. В результате их словопрении не может родиться истина. Тогда в разговор, чтобы сорвать маски с лицемеров, вступает писатель. Но Р. Сирге избегает прямого вмешательства. Он лишь исподволь подсказывает Отть Ояри недостающие ему слова и мысли, разоблачающие его. Ояри сам не сказал бы то, что заставляет говорить его автор. И это не кажется навязчивым. Ояри просто проговаривается, вернее договаривает то, что осталось недовысказанным. "Хотят, чтобы у человека было что-то святое, непостижимое разуму, к чему бы он мог взывать, - рассуждает Ояри. - Так пусть оно будет, это непостижимое! Отть не станет его отрицать. К чему? К чему, если это непостижимое помогает жить и дела делать? Для чего же его отвергать и сокрушать? Пусть оно существует, пусть остается для тех, кому оно нужно. Можно при случае посвистеть и в такую дудочку, если необходимо. Это не помешает. Человек может посвистеть в любую дудочку, которая ему выгодна. Верить или не верить - какое это имеет значение. Главное, чтобы уметь в нужном месте посвистеть в нужную дудочку".

Создается впечатление, что писатель подслушивает слова Отть Ояри и, ничего не меняя в них, только акцентируя нужные места, выделяет ту или иную мысль, обращает на нее внимание. К такому способу характеристики героев Р. Сирге прибегает довольно часто. Писатель очень внимателен к подробностям вещественного мира, окружающего человека. Нередко его внимание останавливают на первый взгляд малозначительные явления, рассматривает их

стр. 17


--------------------------------------------------------------------------------

писатель неторопливо, взыскательно, с хозяйским пристрастием. Он обстоятелен. Логинаская баня! Нужно ли нам знать, какова она, из скольких помещений состоит, есть ли в ней предбанник или нет и есть ли в предбаннике окно? У Р. Сирге об этом сказано. Порою, кажется, он злоупотребляет подробностями быта, перегружает роман вещными деталями. Но такова его манера. Он привержен к объемности и ясности, его краски ложатся густо, одна возле другой. В них нет разрывов, неожиданных светотеней. Они ровны, весомы, спокойны.

Пристальный интерес к человеку, ко всему тому, с чем он соприкасается, проявляется у Р. Сирге и в другом. В любом произведении есть так называемые проходные, эпизодические фигуры. Они появляются на миг с локальной художественной целью, а затем исчезают из книги навсегда. Не они решают главную художественную задачу произведения. Р. Сирге внимателен и к ним. Он держит всех своих героев под ярким светом, зорко наблюдает за ними, улавливает едва заметные изменения в их психологии, в их поведении.

Между романами Г. Ибрагимова и Р. Сирге мало общего. В эпическом стиле Р. Сирге, в его манере с максимальной психологической обстоятельностью и многогранностью рисовать героев, несомненно, сказались традиции эстонской художественной прозы, национальной литературной формы. Но дело не только в национальных художественных традициях. Р. Сирге берет переломную эпоху в жизни эстонского крестьянства, когда ломается старое и пробивает путь новое. Однако борьба нового со старым в условиях Эстонии не всегда носила открытый характер. Противоборствующие силы в некоторых случаях не занимали ясно различимые полярные позиции. Часть крестьянства верила в незыблемость усадебного строя и подобно Сассю нерешительно рвала с прошлым, раздумывая и часто спотыкаясь. Сословные и национальные предрассудки, осложненные многолетним господством немецких баронов, преодолевались медленно. Даже крестьяне-бедняки иной раз не знали, к какому лагерю следует примкнуть. Все это противоречивое сплетение жизненных обстоятельств, сложность человеческих характеров и желание разобраться в них, вскрыть подспудные процессы, мешающие крестьянству стать на путь социализма, обнажить сущность скрытых человеческих отношений, - породило многие художественные особенности романа Р. Сирге. Его внимание к мельчайшим сдвигам в психологии героев объясняется именно этим: сделать тайное и подспудное явным, трудности преодоления старого - поучительными.

Другая задача стояла перед Г. Ибрагимовым. В Татарии, жизни которой посвящен роман, социальные противоречия между враждебными классами не были столь осложнены, как в Эстонии. Разумеется, и в Татарии в непролетарских слоях было немало колебаний, сомнений, раздумий, нерешительности. Но все же социальный водораздел в Татарии проходил более отчетливо, а процесс высвобождения из-под власти старой жизни был сравнительно быстрым, скачкообразным. Возможно, именно поэтому Г. Ибрагимов переносит внимание не на

стр. 18


--------------------------------------------------------------------------------

раскрытие тончайших движений человеческой души, а на поведение людей и на их социальную характеристику.

Так или иначе разница между творческими индивидуальностями Г. Ибрагимова и Р. Сирге ощутима довольно явственно. Перед нами - два художника, осваивающие мир с единой социалистической идейной позиции, но по-разному воспроизводящие его.

Роман узбекского писателя А. Мухтара "Сестры" также затрагивает важнейшие жизненные вопросы. Как и Г. Ибрагимова и Р. Сирге, художника интересует процесс ломки старых устоев быта, процесс рождения в этих муках и борьбе человека социалистического общества. Но эта общая социально-эстетическая задача решена А. Мухтаром по-своему.

Если Р. Сирге с аналитической обстоятельностью следит за движением характера, улавливая малейшие нюансы человеческих раздумий, если Г. Ибрагимов, как об этом было уже сказано, сосредоточивает свое внимание на поведении людей и их социальной характеристике, то А. Мухтар - прежде всего занимательный рассказчик. В романе "Сестры" чрезвычайно много событий. Они сменяют друг друга иной раз так быстро, что психологический анализ "не поспевает" за ними. Джурахон - первая узбекская женщина, сбросившая паранджу, смело ставшая на путь строительства социалистической жизни, - во многом ли она изменилась в романе? Сдвиги, происшедшие в психологии Джурахон, едва заметны. Пожалуй, она стала несколько мудрее, зрелее, с тех пор как появилась на первых страницах романа. А события? Сколько их произошло за это время! События обогнали человека, обогнали, но не отодвинули. Событийность здесь не самоцель, а средство воссоздания широты, многосложности жизни, ее драматических узлов и поворотов. Главное для А. Мухтара - человек, его судьба, - в данном случае судьба восточной женщины. Это сокровенная тема писателя. Она настолько близка ему, настолько пережита и выстрадана им, что порой А. Мухтар отходит от своей уравновешенной манеры занимательного повествования и открыто вторгается в роман. И рождаются большие, весомые строки, наполненные любовью и гневом, ненавистью и сочувствием, светлой надеждой и воодушевлением: "Дорогой товарищ... Сестра! Ты жила в темноте, с великой обидой в сердце. Тебе, беспомощной, скованной цепями шариата, говорили, что ты раба, ты вещь. Смотрели на тебя с жалостью и отвращением, презирали, унижали тебя, избивали твою душу и тело. Ты рождала жизнь. А тебя лишили любви, света. И когда тебе становилось невмоготу и хотелось завопить от боли, ты забывала, что ты человек. Но ты человек! И твое сердце живет не только обидой, оно живет мечтой о счастье. Разве это не так? Чего ты боишься? Подними голову выше, расправь крылья! Осмотрись - везде появились ростки новой жизни. Эта жизнь не может расцвести без тебя. Иди же ей навстречу. И помни: теперь у тебя есть надежная опора, могучий защитник - советская власть!" Это вырвалось у А. Мухтара прямо из сердца. Правда, слова, принадлежащие писателю, произносит Софья Борисовна - ум-

стр. 19


--------------------------------------------------------------------------------

ная, проницательная женщина, но легко догадаться, что говорит Софья Борисовна не от себя, что она выполняет волю писателя! В речи Софьи Борисовны есть элементы поучительности, назидательности. Дидактическая назидательная интонация слышится и на других страницах романа "Сестры". Однако нашей критикой правильно было отмечено, что дидактика - не всегда зло: склонность к дидактике в определенных случаях является составной частью национально-своеобразного восприятия явлений и естественно сочетается с реалистическим воспроизведением жизни. В романе "Сестры" создается ощущение какой-то трогательной, иногда наивной, но привлекательной близости между писателем и его героями, ощущение горячей заинтересованности писателя в их судьбах и поведении: всегда ли они правы в своих действиях, не нужно ли помочь им чем-нибудь, поддержать или подсказать! Такова чаще всего дидактика в романе "Сестры" - не назойливая, многословная, надоедливая, а рождающаяся из самой природы повествования. Р. Сирге в подобных случаях, вероятно, не преминул бы прибегнуть к психологически развернутым монологам. А. Мухтар ограничивается небольшими репликами и отступлениями, все время цепко держась за события, за течение действия, далеко не отходя от них.

Событийная плотность является причиной и того, что в романе "Сестры" почти совсем отсутствуют пейзажные картины. Романист, по всей вероятности, полагал, что пейзаж, если он будет введен в ткань художественного произведения, перебьет темп и ритм повествования, и уведет его в сторону. Ему хотелось рассказать многое о многом, и он пожертвовал всем тем, что, по его мнению, могло помешать осуществлению этого замысла.

А. Мухтара интересует, как растет простой человек, как он обретает нравственную и духовную силу. Его занимает и другое: как в результате революции опускаются на дно, теряют былые привилегии люди, взнесенные на гребень жизни не по заслугам. С них сползает внешняя, обманчивая оболочка, обнажается их подлинная человеческая сущность - ничтожная и жалкая. Писатель откровенен, даже иногда прямолинеен в своих симпатиях и антипатиях. Еще не все открыто в человеке, еще не в полной мере ясны мотивы его действий, но он хочет предупредить нас: этому не верьте, а вот к тому отнеситесь с любовью. Временами А. Мухтар проявляет даже поспешность, нетерпеливость, которая, пожалуй, вредит его повествованию. Присмотритесь к Махмуду Наими. Он задуман писателем как характер скользкий, двойственный. Махмуд Наими работает учителем в женской гимназии и ведет себя почти безупречно. Произносит как будто правильные, но слишком гладкие речи. В этой подчеркнутой "ортодоксальности" есть что-то подозрительное и фальшивое. Читатель настораживается. Однако А. Мухтар спешит открыть тайну и предупредить об опасности: "Износился проповедник. Облез, как паршивая овца. А какой был говорун - огонь! Бывало, только начнет - огромная толпа смотрит ему в рот. Сейчас не поверишь, что этот самый Наими в семнадцатом году, собрав мусульман старого города в кирпичную мечеть, едва не поднял их на

стр. 20


--------------------------------------------------------------------------------

газават. Как он тогда взывал: "Мусульмане, богатые и бедные, вы - родные, кровные братья! Долой господство русских! Да здравствует Кокандская автономия!" Молод был, а почтенные улема, блюстители шариата в белых чалмах, преклонялись перед ним.

Никто уже не помнит об этом. Скромный учитель, поборник просвещения, - он сумел втереться в доверие к властям. Он вхож в такие места, куда не сунет носа чаеторговец. Может быть, так и нужно?"

О Наими сказано все. Его функция в сюжете уже исчерпана этой характеристикой. Что же ему делать дальше? Читателю остается лишь ждать, когда Наими будет разоблачен. Это снижает интерес к образу Наими, ослабляет силу тех драматических схваток, в которые он вовлечен. Судьба и участь его заранее предопределены. Интереснее создан характер Джурахон - смелой и обаятельной узбекской женщины, бросившей вызов традициям прошлого. В Джурахон много женской прелести и мужественной отваги, нежности и собранной строгости. Нелегко было писателю расстаться с ней. Но А. Мухтар не отвернулся от правды жизни, а правда жизни была суровой и беспощадной. Джурахон гибнет от руки классового врага. Победа нового достигалась нелегким путем, сопровождалась кровью и лишениями.

Роман украинского писателя М. Стельмаха "Кровь людская - не водица" вводит нас в совершенно новый художественный мир. Своей напевностью, своей лирической собранностью он напоминает песню. В нем сливаются в единый поток лирическая душевная мягкость и эпическая суровость, трагизм и обличительная сатира. Эти очень разные, иногда контрастные краски наложены писателем не одна возле другой. Смена настроений, смена эмоционального звучания происходит незаметно, как естественное движение человеческого сердца.

М. Стельмах, так же как Г. Ибрагимов, Р. Сирге и А. Мухтар, показывает острые социальные столкновения, "сшибки" человеческих характеров, достигшие наивысшего накала. Он ведет своих героев по большой жизненной дороге, подвергая их серьезным испытаниям. Происходит проверка духовных качеств человека. При этом М. Стельмах не боится заглянуть и в "запретные" зоны психики, сделать тайное и сокровенное открытым.

Писатель не знает полутонов, намеков, недомолвок. Он захватывает вас всецело и увлеченно ведет все дальше и дальше. Вы невольно поддаетесь напору событий, борьбе страстей, становитесь как бы активным участником происходящих событий. Кипение жизни вовлекает вас в свой бурный водоворот. Нередко М. Стельмах берет самые высокие ноты. Кажется, вот-вот он сорвется, сфальшивит. Но писатель хорошо знает музыку человеческого чувства. Скажи он чуть-чуть не так - и драматизм легко мог бы перейти в сентиментальность, условность, приблизительность. Но этого не происходит: роман М. Стельмаха насыщен подлинной драматической силой, настоящими трагическими событиями.

Трудно сдержать слезы, когда видишь и слышишь, как Докия оплакивает своего мужа Тимофея Горицвита - человека нелегкой, но

стр. 21


--------------------------------------------------------------------------------

светлой жизни, столь печально оборвавшейся. Писатель искренне скорбит по поводу гибели Тимофея. И читатель воспринимает совершившееся как действительно случившееся. Все так и было, так, а не иначе!

Поэтическая одушевленность стиля, романтическая устремленность сопутствуют в романе М. Стельмаха изображению характера простого человека, его дум, его мечтаний. И Тимофей Горицвит, и Свирид Мирошниченко, и Григорий Нечуйвитер сильны и привлекательны своей привязанностью к земле, народу, родине. В полной мере они выявляют свою человеческую красоту в единстве с новым, в творчестве нового общественного строя. Бури и ветры времени не согнут и не сломают этих людей, прочно стоящих на земле, не сдвинут с места. А вот Головань - европейски образованный щеголь, утративший кровную связь с народом, нацией, - пустышка. Он не знает, во имя чего жить, за что бороться. Вокруг Голованя - один мрак. Подлинная поэзия бытия доступна только тем людям, которые создают эту поэзию. Сотник Пидопригора - бывший учитель, в свое время поддавшийся на националистскую демагогию атамана Симона Петлюры, постепенно отрезвляется от угара и, порвав с прошлым, начинает различать и в жизни и в природе неведомые ему краски, понимать "язык природы". "Впереди, в глубине ночи, машет веселыми крыльями высокий ветряк; над ним, как жернов, поднимается месяц, облака вокруг совсем белые, словно лебеди; он никогда не мог подумать, что способен так разволноваться при виде простого ветряка, этой доброй птицы, которая тянется крыльями и к земле и к месяцу".

Люди труда воспринимают природу, землю как живое, родное существо, как друга, одаряющего их благами, радостью, энергией. Близость, единение с природой рождается от ощущения себя полновластным хозяином всего того, что существует вокруг. Хищники, остервенело вырывающие у природы и земли богатую дань, лишены этой способности видеть и наслаждаться красотой мира. Купец Сазонейко ожесточенно смахивает с руки росинку далекого лунного света, с размаху гасит калиткой лунное сияние. Нет, не для Сазонейко, не для Супруна и Сичкаря светит луна. Жадная кулацкая ярость, мелкособственническая стихия заглушили в них все святое, искалечили душу, отняли смех, истощили щедрость сердца, убили поэзию жизни.

Когда М. Стельмах повествует о судьбах Сазонейко, Сичкаря, Супруна, Барчука, Погибы, Бараболи, краски его палитры резко меняются. Исчезает лирическая интонация, патетическая возвышенность и солнечность, которая так обильно разлита на других страницах романа. Тон писателя делается сдержаннее, суше, злее. В романе начинает пробиваться другая струя - саркастическая. Фигуры Бараболи и Погибы - врагов украинского народа - нарисованы сатирической краской. И неказистая внешность "борцов", и их жесты, манера говорить, нахальные и наглые выходки, и тупоумие - все это взято писателем под прицельный огонь. Простые люди, горячо любимые М. Стельмахом, - Тимофей Горицвит, Свирид Мирошниченко, Галина и другие - интересуют его во всех проявлениях их человеческой сущности: и в об-

стр. 22


--------------------------------------------------------------------------------

щественном деле, и в отношениях друг к другу. Он восхищенно следит за ними, любуется многогранностью и широтой их характеров. А вот к этим - Барчуку, Супруну, Сазоненко и им подобным - он относится с ненавистью. Он как-то даже неохотно говорит о них. Стоит припомнить, с какой подробностью и обстоятельностью рассказывал о людях подобного типа Р. Сирге. Это было оправдано той конкретной художественной задачей, которую ставил перед собой писатель. М. Стельмаха занимает другое. Он хочет познакомить нас с новыми людьми, рождающимися в огне и пепле старого мира. Старое его интересует, лишь поскольку новому приходится бороться с ним, опрокидывать и ломать его. Новое он видит в зарождении, развитии, становлении, старое - в его более или менее законченной, твердо отлившейся форме. Горицвит и Мирошниченко очень много думают о настоящем, мечтают о будущем, размышляют над собственной судьбой, над судьбой близких и дальних. Враги же не обладают богатством дум и чувствований. Они озабочены исключительно собственным благополучием. Все их старания направлены к тому, чтобы любыми средствами удержать это благополучие. Они лишены духовной полноценности. Откуда ей взяться? И нельзя упрекать писателя за то, что он скуп на психологические характеристики врагов. Он сказал о них скупо, но веско. Он показал, в каких схватках - ожесточенных, кровавых, трагических - прокладывало себе путь новое. Важно и другое - побеждает новая нравственность, новый человек. Главное в этом. Противопоставляя два мира, М. Стельмах дает ясно почувствовать, кому принадлежит будущее. Новое, несмотря на невзгоды, трудности, временные поражения, не может не одержать верх над старым. Оно лучше, краше, человечнее старого. Оно побеждает и победит наверняка.

"Когда сливаются реки", роман белорусского писателя П. Бровки, написан, как любят говорить некоторые критики, в другом эмоциональном и эстетическом ключе.

М. Стельмах горяч, темпераментен, весь отдается власти чувства, - П. Бровка сдержан, спокоен. Если сравнить манеру повествования П. Бровки с манерой письма М. Стельмаха, то она покажется даже несколько суховатой. Лирическая стихия затопляет роман М. Стельмаха. П. Бровка любит ровный, внешне замедленный ритм рассказа - с отступлениями, раздумьями. М. Стельмах создает острые драматические узлы, все более убыстряя темп движения событий, - П. Бровка сравнительно медленно, неторопливо развертывает сюжет. Художественные особенности романа П. Бровки имеют свое объяснение. "Когда сливаются реки" - роман о дружбе трех советских народов: белорусского, литовского, латышского. Представители трех народов объединенными силами строят гидроэлектростанцию. Сама тема, ее масштабность требовали так называемой многоплановости, разностороннего сюжета и обстоятельного изложения событий. Роман М. Стельмаха сжат, уплотнен. Он не имеет столь многоразличных ответвлений, как роман П. Бровки.

Неодинаков и путь создания человеческих характеров в романах

стр. 23


--------------------------------------------------------------------------------

"Кровь людская - не водица" и "Когда сливаются реки". Действующие лица произведения М. Стельмаха даны крупно. Главные черты характера людей показаны писателем сразу. Герои романа, особенно положительные, воплощающие идеал писателя, словно непрерывно излучают свет. Они участвуют в битвах, где требуется ясность, определенность, четкость идейных убеждений. Посторонних лиц, с объективной безмятежностью созерцающих ход великой битвы за новую жизнь, в романе почти нет. Глубокая борозда пролегла между людьми, определив их отношение к советской власти и друг к другу. В романе П. Бровки - другое время, другая взаимосвязь между людьми. Если в Белоруссии традиции советской власти прочны, незыблемы, то в Литве и Латвии в первые послевоенные годы было много сложностей, противоречий. Здесь еще не стихла полностью антагонистическая борьба, живы представители прошлого. И не все люди сразу выбирают правильную позицию. Им приходится преодолевать немало заблуждений, ошибок, разрывать националистический туман, напускаемый врагами народа, отказываться от сложных представлений и взглядов, отбрасывать инерцию прошлого. Следует сказать, что процесс прозрения, процесс ломки заскорузлой мелкобуржуазной хуторской психологии не всегда показан писателем с нужной глубиной. Так, к примеру, перевоспитание Пашкевичюса, коренное изменение его морали и убеждений недостаточно подготовлены ходом событий. Но зато рост литовской девушки Анежки Пашкевичюте - лирической, нежной и хрупкой натуры - воссоздан писателем с любовной тщательностью. Анежка проходит трудный путь. Вначале девушка не вызывает каких-либо симпатий к себе. Она робка, беспрекословно верна стародавним привычкам и бытовым ритуалам. Ее душевные силы под спудом, не разбужены. Трудно угадать, куда пойдет Анежка, сможет ли она переломить себя, избрать новое русло в жизни. Мы являемся очевидцами того, как постепенно оживает в Анежке творческая энергия. Не то, чтобы она, увидев размах строительства гидростанции, мгновенно осознала необходимость своего участия в общем деле и сразу "перековалась". К пониманию и осознанию нового Анежка идет своей тропой - через любовь. Любовь облагораживает обоих - Анежку и Алеся, молодого начальника строительства гидростанции. Чтобы показать рождение, развитие, противоречивое "движение" этой трудной любви Анежки и Алеся, П. Бровке приходится сравнительно медленно развертывать действие во времени. Он дает возможность созреть этому чувству у Анежки - человека, не обладающего искрометным темпераментом героев М. Стельмаха.

Положительные герои М. Стельмаха живут настоящим и в настоящем. Их прошлое мало интересует писателя. Они рождаются и мужают вместе с советской властью. М. Стельмах лишь тогда обращается к биографическим данным, когда судьбы героев, запутанные, неясные, требуют объяснений, психологического обоснования социального поведения человека. Такова судьба Даниила Пидопригоры в романе. Пожалуй, только об его прошлом и повествует писатель. Другие герои не

стр. 24


--------------------------------------------------------------------------------

нуждаются в этом. Они открыты взору читателя, их человеческий облик формируется перед нашими глазами.

Герои П. Бровки действуют в другой обстановке. За плечами некоторых из них большой опыт революционной деятельности и советской работы. Они пришли на страницы романа со сложившейся судьбой. Дабы ближе познакомить нас с ними, П. Бровка листает страницы их биографии. Мы узнаем о славных делах учителя Якуба Гаманька и столяра Яна Лайзана в прошлом, о, том тернистом пути, по которому шли они к революционному делу. Свет минувшего помогает лучше увидеть их настоящее.

Многие герои П. Бровки прошли школу социалистического строительства. Те тяжкие, кровавые препятствия, через преодоление которых шли герои М. Стельмаха, не существуют для героев П. Бровки. Разумеется, противоречия и трудности не исчезли полностью. Но коренным образом изменилось соотношение сил и содержание борьбы нового со старым. Сама действительность помогает героям романа П. Бровки, идет навстречу всему лучшему в человеке, пробуждает в нем все хорошее и доброе.

Хочется отметить еще одну черту, сближающую П. Бровку с М. Стельмахом и отличающую их друг от друга, - любовь к природе. У П. Бровки, как и у М. Стельмаха, хорошее художественное зрение. Они зорко видят, хорошо чувствуют, тонко воспринимают. Острое чувство природы, упоение ее мощью и жизненной силой характерны для М. Стельмаха. П. Бровка смотрит на природу иначе. Природа в его восприятии - лукавый, но добрый друг, наблюдающий за жизнью человеческой. И в то же время она - олицетворение труда, рабочей спорости. "На рассвете загудело все Долгое. Солнце, напоминавшее художника, захваченного потрясающим душу замыслом, в этот день не стало нежиться в тумане и примериваться, а встало ясное, пылающее и сразу принялось за работу".

Можно было бы найти и многое другое, отличающее друг от друга разных национальных художников слова. Единство мировоззрения, единство взглядов не мешает им быть самобытными творцами литературных ценностей. Сила метода социалистического реализма в том и состоит, что он позволяет при решении проблем, даже сходных по своей общественной и социальной сути, избирать многообразные художественные пути их решения, создавать каждый раз оригинальные произведения, неповторимые по своим эстетическим качествам. Значительные художественные произведения, появившиеся за последние годы в национальных республиках, являются неопровержимым свидетельством того, что многонациональная советская литература находится в расцвете своих творческих сил. Верно служа народу, укрепляя связи с жизнью и трудом народа, она добьется новых замечательных побед.

стр. 25

Опубликовано на Порталусе 24 января 2011 года

Новинки на Порталусе:

Сегодня в трендах top-5


Ваше мнение?



Искали что-то другое? Поиск по Порталусу:


О Порталусе Рейтинг Каталог Авторам Реклама