(К 1100-летию со дня рождения)

Многие века отделяют нас от эпохи, когда жил и творил Абуабдаллах Джа'фар ибн Мухаммад Рудаки, 1100-летие со дня рождения которого торжественно отмечается в октябре этого года. Таджикский народ гордится им как основоположником своей литературы, свято чтит его память. Не случайно чуть ли не первым культурным мероприятием Таджикской советской автономной республики было торжественное празднование в 1925 году "дня Рудаки": так только что возникшее таджикское народное государство одним из своих первых законодательных актов воздавало честь основоположнику классической литературы таджикского народа. С полным правом называет Рудаки основоположником своей литературы и фарсиязычное население Ирана, Афганистана, Пакистана и Индии - все те, кто считает родной для себя средневековую литературу на классическом фарси, развитием которого являются современные таджикский и персидский языки.

При всем внимании, каким в течение веков окружалось в поэзии имя Рудаки, мы знаем о его жизни очень и очень немного достоверного.

Поэт родился в 50 - 60-х годах IX века. Место его рождения - маленькое горное селение Панджи Рудак, нынешний кишлак Панджруд Колхозчионского района, Ленинабадской области, Таджикской ССР. "Великий создатель дал ему прекрасны, покоряющий сердца голос, - пишет о Рудаки составитель первой антологии таджикско-персидских поэтов Ауфи (начало XIII века), - и поэтому он стал певцом... и слава о нем распространилась по всем краям и пределам мира". Вскоре мы видим молодого поэта в Бухаре, при дворе Саманидов, правителей мощного, фактически независимого от халифата и до известной степени централизованного государства, впервые объединившего почти все земли, населенные таджиками. Саманиды были весьма заинтересованы в создании при своем дворе круга поэтов, ученых, деятелей искусства. Их широкое покровительство местной культуре являлось следствием того, что в борьбе с халифатом таджикской аристократии была необходима поддержка народа, и поэтому она, естественно, не могла игнорировать бережно хранившиеся народом древние куль-

стр. 175


--------------------------------------------------------------------------------

турные традиции; более того, прибегая к этим традициям и народному языку, местная аристократия тем самым как бы еще раз демонстрировала свою независимость от халифата не только в политическом, но и в культурном и даже в языковом отношении.

Из одного стихотворения Рудаки видно, что он явился ко двору Саманидов по их приглашению. Думается, что основной причиной для Рудаки было здесь желание приобщиться к жизни такого выдающегося культурного центра, каким стала тогда Бухара, вступить в творческое общение с видными мастерами поэзии, группировавшимися при дворе. Кроме того, приглашение такого рода было для того времени своеобразным признанием поэта, что также не могло не привлечь Рудаки. Ошибочно было бы при этом думать, что, вступая в число придворных поэтов, Рудаки вступал тем самым и в некоторую сделку со своей совестью. Нет, в его панегирических стихах нельзя ощутить и тени фальши. "С добрыми мыслями и благими намерениями", как говорит он сам, вступил Рудаки на путь придворного одописца саманидских эмиров и вазиров, - ведь он видел в них прежде всего щедрых покровителей поэзии, поборников родной культуры, создателей мощного и независимого государства. Потребовалось довольно много времени и сильные потрясения, чтобы поэт выступил с прямыми словами осуждения сильных мира сего.

Можно полагать, что вступление Рудаки в саманидский круг поэтов произошло в 90-х годах IX века. Это хорошо согласуется и с его замечанием, что он прибыл ко двору молодым. Яснее становится, если мы примем это предположение, и то, почему он вступил в этот круг с такой радостной готовностью, - его не мог не привлечь образ тогдашнего саманидского эмира, фактического основателя государства Исмаила. Смелый воин и мудрый государственный деятель, Исмаил ликвидировал междоусобицы, обезопасил страну от нападений кочевников и интриг халифата, до известной степени облегчил налоговый гнет внутри страны и с помощью своего вазира (первого министра) Абулфазла Балами, непосредственного покровителя и друга Рудаки в течение всей его последующей жизни, создал стройную систему государственного управления.

Оставаясь при дворе и во времена правления сына Исмаила Ахмада и сына последнего - Насра, поэт, несомненно, испытал влияние двора не только на творчестве, но и на самом укладе своей жизни. Погоня за удовольствиями и наслаждениями, бесчисленные любовные увлечения и приключения, участие не только в торжественных приемах и официальных церемониях, но и в тайных попойках, - такой образ жизни, характерный для придворного в Средней Азии и Иране на протяжении всей эпохи феодализма, не мог не вовлечь в свою орбиту и нашего поэта. И действительно, некоторые его стихи имеют характер подчас довольно разгульных застольных экспромтов, а о своих многочисленных любовных приключениях он сам весьма откровенно рассказывает в строках своей старческой касиды (оды), как бы предупреждая намерения последующих исследователей навести на него хрестоматийный глянец:



Что ты знаешь, о луноликая и мускусноволосая красавица, о том,
Как протекала раньше жизнь твоего раба (то есть самого поэта. - М.З.)?
Он покупал, швыряя без счета дирхемы,
Каждую тюрчанку с грудями, как гранаты, где бы ни была она в городе.
О, как много рабынь, питавших склонность к нему,
Ночью любили его тайно от всех,
Так как днем не осмеливались прийти к нему на свидание
Из страха перед своими господами и тюрьмой.
Светлое вино, прекрасный облик, красивое лицо
Если и были дороги, то для меня всегда были дешевы.





стр. 176


--------------------------------------------------------------------------------

Но вот на смену поискам наслаждений, бесчисленным любовным приключениям приходит любовь - настоящая, побеждающая и преображающая, вдохновившая поэта на его лучшие лирические стихи, исполненные трепетного, целомудренного и в то же время страстного чувства, захватывающего нас и сейчас своей силой и искренностью.

Как установил крупный иранский литературовед Саид Нафиси, автор наиболее полной работы о поэте, к 924 году относится первое точно датируемое произведение Рудаки - одна из поэм, от которой до нас дошло лишь шестнадцать двустиший.

Творческая активность поэта не спадает и в глубокой старости. Именно к последним годам жизни Рудаки относятся самые большие из его дошедших до нас произведений. Одно из них, написанное в 932 году, - крупнейшее творение Рудаки, его поэма "Калила и Димна". Она представляет поэтическую обработку индийского цикла дидактических рассказов, объединенных двумя главными героями - шакалами Калилой и Димной. Из "Калилы и Димны" Рудаки, состоявшей из двенадцати тысяч двустиший, до нас дошли лишь немногие разрозненные отрывки. Сохраняя основные сюжетные линии индийского цикла, поэма Рудаки отличалась от него не только по развитию и художественному воплощению этих линий, но и по некоторым мыслям и идеям. Через год после "Калилы и Димны", в 933 году, Рудаки создает и самую большую из своих касид. Горько жалуется в ней поэт на свою старость, на старческие немощи и недуги. Но в то же время какими яркими и радостными, какими свежими красками сверкают многие стихи этой оды и особенно открывающее ее знаменитое описание изготовления вина, каким молодым, неуемным чувством любви к этому миру наполнена она!

И как резко отличается от нее по тону последнее из точно датируемых стихотворений Рудаки - написанная в 937 году скорбная элегия на смерть выдающегося поэта и философа Абулхасана Шахида ибн Хусайна Балхи, с которым Рудаки был связан узами тесной творческой дружбы.

Очевидно, уже в следующем, 938 году Рудаки изгоняется из придворного окружения Саманидов вместе со своим покровителем и другом, вазиром Абулфазлом Балами. Такое изгнание влекло за собой и конфискацию всего имущества, что обрекало престарелого поэта в последние годы его жизни на нищенское существование. Результаты обследования черепа Рудаки известным антропологом М. М. Герасимовым, вскрывшим в 1956 году могилу поэта для реконструкции его облика, подтверждают неоднократно высказывавшееся на основании ряда данных и умозаключений предположение, что при изгнании Рудаки подвергся одному из самых жестоких наказаний, применявшихся на средневековом Востоке, - ослеплению.

Что же было причиной изгнания Рудаки и ослепления его? Вероятно, такой причиной были симпатии поэта к карматской ереси. Это подтверждается стихами самого Рудаки, а также свидетельством его современника и друга поэта Ма'руфи Балхи. Некоторые исторические данные свидетельствуют также о связях с карматами и Абулфазла Бал'ами. Представлявшее по своей религиозно-философской основе весьма неоднородную и пеструю смесь довольно вольного толкования ислама с множеством доисламских религиозно-этических воззрений и элементами "эллинской мудрости", карматство в социальной программе выдвигало такие требования, как возврат к общинному равенству, к сельской общине, которая была уже тогда значительно разрушена процессом феодализации. Это, конечно, не могло не привлечь к карматству широкие массы крестьянства. Поэтому в X веке под карматскими лозунгами прохо-

стр. 177


--------------------------------------------------------------------------------

дили широкие народные движения как в Средней Азии и Хорасане, так и в других странах Переднего Востока.

Последние годы своей жизни поэт проводит в родном Панджи Рудаке в глубокой нищете.



Ушло то время, когда его стихи (поэт говорит о себе
в третьем лице М. З.) переписывал весь мир.
Ушло то время, когда он был поэтом Хорасана...
Теперь иным стало время, да и я стал иным,
Дай посох, ибо настало время посоха и сумы, -





горестно восклицает он в старческой касиде. О глубоком разочаровании Рудаки в прошлой жизни среди сильных мира сего говорят его следующие строки:



Я долго пребывал среди вельмож и столпов государства,
Испытывал их тайно и явно,
Не желал я ничего, кроме наставления на верный путь,
И не нашел я в дарах ничего, кроме разочарования.





Горько раскаивающийся в том, что когда-то он пытался найти правду у сильных мира сего, обездоленный, варварски ослепленный, Рудаки умер в родном селении в 941 году. Почти через тысячу лет, в 1940 году, основоположник таджикской советской литературы Садриддин Айни, руководствуясь сведениями средневековых источников и расспросными данными, открыл могилу поэта. В 1956 году, как уже упоминалось выше, эта могила была вскрыта по поручению Комитета по проведению празднования 1100-летия со дня рождения Рудаки при Совете Министров Таджикской ССР экспедицией под руководством М. М. Герасимова. Данные антропологического исследования своим замечательным совпадением с теми скупыми штрихами к автопортрету, какие можно найти в стихах Рудаки, подтвердили правильность открытия С. Айни и дали возможность восстановить облик поэта.

Когда мы называем Рудаки основоположником таджикской и, шире, всей фарсиязычной классической поэзии, это отнюдь не означает, что он был первым поэтом, писавшим на языке фарси. Уже VIII век дает нам стихи на этом языке. От IX века до нас дошли стихи ряда поэтов, пользующиеся до сих пор широкой известностью. Но именно Рудаки мы обязаны разработкой жанров, надолго ставших определяющими для поэзии на фарси, поэтического лексикона, во многом системы образов и тропов, наконец, ряда тем и сюжетов.

От огромного поэтического наследия Рудаки, достигавшего ста тысяч двустиший до нас дошла едва ли сотая часть. Но и по этому немногому можно судить об основных аспектах его творчества, идеях и чувствах, вдохновлявших его, о неповторимом своеобразии и совершенстве его стихов, об их жанровом многообразии.

Среди дошедших до нас стихов Рудаки следует отметить прежде всего отрывки из восьми маснави (поэм, написанных двустишиями с парной рифмой), две из которых уже упоминались выше. По названию из них, кроме "Калилы и Димны", известны еще "Даврани афтаб" ("Солнцеворот"), написанная на основе индийского же цикла нравоучительных рассказов о женском коварстве, и "Араис аниафаис" ("Невесты утонченностей"). Больше всего дошло отрывков в размере рамал, восходящих к дидактическим поэмам "Калила и Димна" и "Солнцеворот". Отрывки, дошедшие от других поэм, весьма незначительны. Однако даже на основании таких фрагментов можно с достаточной долей уверенности полагать, что и эти поэмы носили, по преимуществу, дидактический характер. Таким образом, Рудаки можно считать поэтом, под чьим каламом

стр. 178


--------------------------------------------------------------------------------

зародился и оформился столь популярный в таджикской и персидской классической литературе жанр дидактической поэмы.

Велико значение Рудаки и в разработке такого жанра классической поэзии, как торжественная ода - касида. Панегирическая касида являлась наиболее распространенным жанром придворной поэзии. Обычно придворные поэты дают в своих касидах гиперболизированные до потери всякого сходства с реальностью восхваления действительных и, чаще всего, мнимых достоинств своих правителей. У Рудаки нет ни чудовищных преувеличений, ни барабанного грома пышных славословий, ни фальшивых и надуманных сопоставлений. Заключительные, апофеозные строки касид Рудаки - это подчас не столько панегирик, сколько весьма прозрачно замаскированный призыв к восхваляемому лицу следовать примеру тех прославленных своими благородными делами героев, которым он уподобляется.

Ряд поэтов следующих за Рудаки поколений единодушно отмечает совершенство его лирических газелей. Это стихи, созданные поэтом для себя, для друзей, для возлюбленной, стихи, в которых он выражает свои сокровеннейшие чувства, общечеловеческие, вечные чувства любви, радости жизни, единства человека с природой, стихи, которые глубоко трогают нас и сейчас, спустя многие века, своей искренностью и взволнованностью. Правда, с течением времени канонизируется газель с обязательно завершающим ее подписным двустишием, так называемым макта, где поэт называет себя и тем самым закрепляет свое авторство, но такая газель появляется в творчестве Рудаки и его плеяды лишь спорадически, хотя все остальные компоненты газели в их лирических стихах уже находят прочное закрепление.

Велика роль Рудаки и в разработке и введении в письменную поэзию и таких жанров, как кит'а (отрывок), употреблявшаяся для выражения философской мысли или моральной сентенции, и чисто народное рубай (четверостишие), широко известное всему миру по творчеству Хайяма. Таким образом, мы можем сказать, что в творчестве Рудаки получают оформление основные жанры классической фарсиязычной поэзии: маснави, касида, кит'а, рубай, в меньшей мере газель. Наконец, как показал индийский ученый Умар Даудпота, мы можем считать Рудаки одним из первых переводчиков в поэзии на фарси: среди его дошедших до нас стихов имеется и один блестящий перевод из классика арабской поэзии Ибн ар-Руми.

Поражает богатство размеров, используемых Рудаки, обилие применяемых им поэтических тропов и фигур, мастерство, с которым он вводит в стихи народные пословицы и поговорки и создает собственные афоризмы.

И все это богатство форм и красок органически сочетается с глубиной и богатством мыслей и идей поэта.

Глубокое философское раздумье о мире и судьбах его, о жизни и смерти, о человеке и его назначении, - вот что прежде всего бросается в глаза при знакомстве с дошедшим до нас поэтическим наследием Рудаки. Рассмотрением именно этого аспекта его творчества нам по необходимости и придется ограничиться в статье.

Как и все таджикские поэты его времени, да и многих последующих веков, Рудаки был во власти идеалистических и религиозных представлений о мироздании. Однако он считал, что созданный божеством мир в основе своей материален.



Люди созданы из земли, воды, огня и воздуха, -





пишет он в одном из своих стихотворений, подчеркивая, что даже человек, вершина творения, состоит из тех же четырех элементов, или, точнее, стихий, которые,

стр. 179


--------------------------------------------------------------------------------

согласно распространенным во многих странах Востока древним воззрениям, являлись основой мироздания.

Как и другие поэты-классики, Рудаки неоднократно снова и снова возвращается к теме смерти. Смерть человека, как пишет поэт в своей элегии, посвященной его другу поэту Муради, - это распадение единства материального и духовного в человеке, из которых каждое возвращается к своей первооснове:



Умер Муради, не то чтобы умер,
Смерть такого господина не малое дело:
Драгоценную душу он возвратил отцу,
А темную телесную форму передал матери...
Земную оболочку он бросил в землю,
А душу и разум унес к небесам.





В ряде его стихов эта тема предстает не только в философском, но и в чисто социальном осмыслении. Грозный судия, который, превращая людей в прах, подчеркивает их равенство друг с другом перед лицом неумолимой в своих законах природы, на каких бы ступенях общественной лестницы они ни стояли, - такой рисуется смерть в одном из его стихотворений:



Коротка или длинна жизнь,
В конце концов все равно надо умереть...
Живешь ли ты в изнурительных трудах и тяготах,
Или же в покое, богатстве и неге,
Взял ли ты очень немного от мира,
Или же захватил земли от Рея до Тараза.





Однако рядом со смертью поэт всегда видит жизнь; говоря о неизбежности смерти, он говорит и о неизбежности того, что на смену ей придет жизнь. Мысль о непрерывном развитии всего в природе, включая и гибель, смерть старого и возникновение нового, нашла совершенное по поэтичности и глубине выражение в следующих широко известных строках из старческой касиды Рудаки:



Мир постоянно таков, вращающийся,
Вечно, с тех пор как он существует, законом его было круговращение.
Там, где есть лекарство, оно появляется вместо боли,
И наоборот, болью становится то, что сначала было лекарством.
Мир делает старым со временем то, что было новым,
И новым он делает со временем то, что было дряхлым.
О, как много разрушенных пустынь, которые были цветущими,
И стали цветущими садами те места, где была пустыня.





Рудаки считает общим законом для всего мира взаимообусловленность хорошего и дурного, хотя самое развитие мира и представляется ему столь же хаотическим и беспорядочным, как подсознательные движения сонного человека:



Этот мир действует совершенно как во сне,
Познает его тот, чье сердце бодрствует.
Его хорошее находится там же, где плохое,
Его радость - в том месте, где горесть.
Как ты спокойно пребываешь в этом мире,
Все дела которого неспокойны.
Познание его нехорошо, хотя облик его хорош,
Он плох по делам и хорош по виду.





стр. 180


--------------------------------------------------------------------------------

Как видно из последнего двустишия этого отрывка, Рудаки, говоря о взаимосвязи хорошего и дурного, склоняется все же к мысли, что последнее в мире преобладает. В этом, несомненно, следует видеть непосредственное воздействие социальной жизни на, казалось бы, самые отвлеченные, чисто философские мысли поэта, отражение в них тяжелых социальных условий феодального общества X века.

И все же это не приводит поэта к согласию с фаталистическим учением о "сарнавиште" - предопределенности жизненной судьбы каждого человека, не приводит его, в противоположность ряду других поэтов X века, к мысли о безнадежности противодействия этому предопределению, каким бы плохим оно ни было. Наоборот, восставая против фаталистического учения о предначертанности человеческих судеб, он призывает к активной деятельности, говорит о том, что каждый должен быть хозяином и создателем своей судьбы, своей жизни:



Жизнь - конь, а ты - всадник, скачи, как сам хочешь,
Жизнь - гуй, а ты - чоуган, играй для самого себя1.





В то же время для Рудаки жизнь - это величайший учитель, неисчерпаемый источник мудрости, знаний, помогающих человеку во всех его невзгодах и> испытаниях.



Ступай, извлеки пользу из практики времени,
Так как это пригодится тебе для устранения бедствий, -





говорит он в одном из своих двустиший.



Каждый, кто ничему не научился у жизни.
Ничему не научится и у любого учителя, -





восклицает он в своей "Калиле и Димне", и это его двустишие становится крылатым афоризмом, вызывая многочисленные отклики на протяжении веков.

Основным руководителем человека в его учении у жизни, в его познании жизни поэт считает человеческий разум. Прославление человеческого разума победно звучит в его стихах. Называя его внутренним оком, Рудаки подчеркивает величие человеческого разума, способного проникать в сокровенную суть явлений и вещей, вскрывать и находить в них то, что недоступно первой ступени познания - простому созерцанию:



Глазами сердца ты должен взирать на мир,
Ибо твои обычные глаза не видят сокрытого.
Этими явными глазами взирай на явное,
Сокрытые предназначь для сокрытого.





Человеческий разум, считает Рудаки, проявляет себя в стремлении к знанию. И он призывает всю жизнь, пока есть силы и возможность, собирать это драгоценнейшее из сокровищ - знание, или, более широко, культуру, образованность:



Нет лучшего сокровища, чем образованность,
Пока можешь - ступай, собирай его.






--------------------------------------------------------------------------------

1 Гуй - шайба, чоуган - клюшка для "чоуганбази", своеобразного конного травяного хоккея, поло.



стр. 181


--------------------------------------------------------------------------------

Человека, исполненного знаний, Рудаки с уважением и восхищением уподобляет безбрежному морю:



Тело у тебя одно, душа одна и столько знания.
О удивление, ты человек или море?





Замечательно глубокие для своего времени мысли об общечеловеческой значимости науки, о знании как светоче и надежном защитнике человечества высказывает Рудаки в следующем отрывке из "Калилы и Димны" - настоящем гимне знанию:



С тех пор, как мир воздвигся над головой человека,
Не было никого, кто бы не нуждался в пути познания.
Мудрые люди во все времена
На всех языках путь знания
Проделывали и с уважением относились к нему,
Так что даже писали на камне.
Знание - ясный светоч в сердце,
Панцирь на твоем теле, защищающий от всякого зла.





Мысль и образы последнего двустишия подхватят и разовьют затем великий борец за знание Абуали ибн Сина (970 - 1037), выдающийся поэт и мыслитель Носири Хусрав (1003-конец XI века)... Возвеличивая знание и науку, многие поэты в течение ряда веков будут снова и снова обращаться к образу знания-светоча, созданному в поэзии на фарси гением Рудаки.

Восхваление разума и знания, призыв к усвоению науки тесно переплетаются в творчестве поэта с обличением невежества, с борьбой против тех, кто мешал науке. Едко высмеивает он невежд, глупцов и обскурантов, противопоставляя им мудрецов - единственно достойных, по его мнению, похвал:



Хвалу воздают мудрецу, знающему цену слова,
Никакому невежде мудрец не воздает хвалы.
Сладкие слова, обращенные, к невежде, бесплодны,
Козел никогда не потолстеет от ласковых слов.





Поэт не только обличает невежество, но и прямо призывает не хулить знание, уважать его:



К чему это недомыслие, о юноша,
Не говори о знании этих - глупых слов, -





восклицает он в одном из своих двустиший.

Восхваление науки и борьба против обскурантов не могли не привести поэта и к выступлениям против главного противника науки - официального ислама, душившего всякую живую, пытливую мысль, шедшую вразрез с его мертвящими догмами. Несомненно, в этой оппозиции мыслителя мертвящей догматике также можно видеть одну из причин симпатий Рудаки к карматской ереси, о чем мы уже упоминали выше: как известно, карматство привлекало тогда многих ученых, философов, поэтов и своим поощрительным отношением к науке и философии, возможностью большей свободы мысли и творчества. В ряде стихотворений Рудаки издевается над официальной религиозной догматикой. Так, в одном отрывке он вызывающе заявляет, что волнение любви более приемлется богом, чем намаз с обращением лица к михрабу, указующему направление к священной Мекке:



Какая польза от обращения лица к михрабу?
Обрати сердце к Бухаре и красавицам Тараза.
Бог наш волнение влюбленности
От тебя приемлет, но не приемлет намаза.





стр. 182


--------------------------------------------------------------------------------

С явной насмешкой по отношению к ортодоксальному исламу Рудаки говорит,, что его возлюбленная-христианка, у порога которой он бил - о ужас для правоверного мусульманина! - ритуальные земные поклоны (саджда), сделала его неверным:



Отвратив от Ка'бы, ты сделала меня обитателем христианской церкви,
В конце концов ты сделала меня несравненным в неверии,
После двух тысяч саджда перед порогом милой,
О любовь, насколько ты сделала меня чуждым религии.





Нимало не смущаясь тем, что идолопоклонничество является тягчайшим из обвинений, которые только можно предъявить мусульманину, поэт в пику правоверию-с радостью и готовностью берет на себя этот "грех" - да, он поклоняется именно этому радостному, сверкающему всеми красками живому миру, поклоняется, как идолопоклонник - своему кумиру:



Мы все приняли идолопоклонничество,
Этот мир подобен идолу, и мы - идолопоклонники.





Поэт, зовущий к познанию жизни, к торжеству знания и посрамлению врагов, его, пристально и глубоко смотрящий на мир, размышляющий о назначении человека, с тревогой говорит о том, что жизнь человека плоха, тяжела, что общество человеческое хуже, чем оно должно быть, "Познание его нехорошо, он плох по делам", - говорил поэт, размышляя о диалектике развития мира, и это было вторжением социального в область, казалось бы, чисто философских рассуждений. Но вот поэт обращается к области чисто социальной, говорит только о человеке, о людях, о человеческом обществе, - и снова с горечью видит подтверждение своего тезиса. Разве можно назвать хорошим мир, где один объедается яствами, а другие не имеют возможности приобрести даже самую нищенскую пищу - кусок ячменной лепешки:



О как много людей, на столе которых ягненок и фархашта1.
И как много людей, которые не могут досыта поесть ячменного хлеба, -





восклицает он в одном из своих двустиший, и другой выдающийся поэт, его современник Абулму'аййад Балхи, гневно вторит ему:



О, как много людей, которые дружат с желе и барашком,
И как много людей, которые не могут насытиться даже чечевицей.





Разве мог быть хорошим мир, как бы продолжает Рудаки ту же мысль в другом своем двустишии, если жалобы и стенания голодных не доходят до слуха сытых, если "сытый голодного не разумеет":



Глупцом считает сытый голодного,
Точно так же болезнь одного человека презренна для другого.





Разве может быть хорош этот мир, если даже в могиле бедняк мечтает о куске хлеба:



И в могиле ты желал того,
Чтобы кусок хлеба попал тебе в рот, -





пишет Рудаки о герое своего стихотворения.


--------------------------------------------------------------------------------

1 Фархашта - род миндального хлебца.



стр. 183


--------------------------------------------------------------------------------

Но почему же плох этот мир? Почему одни пируют, а другие голодают и до самой смерти их заветнейшей мечтой остается мечта о куске хлеба? Рудаки не находит ответа на этот вопрос, не может найти и причину несправедливости жизненного устройства. И это приводит его к вспышкам пессимизма:



В обители горя разостлавшие циновку - это мы,
И те, у кого от слез, текущих из обеих глаз, сердце полно
огня - это мы,
Когда угнетает мир, то терпящие угнетение - это мы,
Игрушка недоброй судьбы - это мы, -





восклицает он с потрясающей силой отчаяния в одном из своих рубай, отклики на которое можно проследить на протяжении более чем половины тысячелетия.

Но это не пассивное отчаяние безысходности, а действенное, яростное отчаяние-протест, протест против несправедливостей жизненного уклада, ведущего к насилию и притеснениям. Еще дальше идет поэт в одном из своих двустиший, где он, развивая ту же тему, прямо говорит о гнете зловещей эпохи, в которой он живет:



Горе от гнета этой зловещей эпохи,
Все радости ее смешаны с горем.





Понимание вопиющей несправедливости жизненного уклада приводит поэта к открытым выступлениям против всевластия сытых и бесправия голодных. Одним из первых в таджикской литературе поднимает он свой голос против системы бесплатных отработок крестьян-бедняков, попавших в кабалу, что называлось тогда "маджарг" или "шайган", а позже стало широко известно под названием "бегар". Снова обращаясь к социальному осмыслению смерти, Рудаки выставляет ее тем грозным судией, который единственный и может прервать страсть богача к угнетению кабальных:



Когда придет к нему начало смерти,
Лицезрение ее сделает для него маджарг бесполезным.





И он был не одинок в своем протесте. Вместе с ним и вслед за ним с негодованием пишут о маджарге и шайгане Шахид Балхи и Абушакур Балхи. Поразительно близкие по теме и выражению ее, их стихи дают основание полагать, что безжалостная, безвозмездная эксплуатация бедняков-кабальных возмущала тогда лучшие умы, вызывая чувство негодования и протеста.

Поэт не желает, не может смириться с той повседневной, повсечасной несправедливостью, которую он видит вокруг себя. "Нужно создать другой мир и другого человека", - скажет через несколько веков после него Хафиз. Рудаки еще не говорит это-то, но именно это чувство, эта мысль руководит им. И пусть нет у него еще программы создания нового мира, лучшего, идеального жизненного уклада, которая была уже у его современника, великого философа Абунасра Фараби, среднеазиатского тюрка по "происхождению, а затем и у Ибн Сины, у Низами и ряда других поэтов, но программа создания нового человека довольно цельно и отчетливо предстает уже в его стихах. Именно в этом, в моральном усовершенствовании человечества, видит он ключ к улучшению мира. Мечта многих утопистов - убедить людей отринуть дурное и открыть сердца и души благому, проповедью переделать мир - владела и нашим поэтом. Наивная мечта! Конечно, нам сейчас очень легко увидеть, понять и объяснить всю наивность, утопичность, беспочвенность и бесплодность этих мечтаний. Но мы всегда помним, что все следует рассматривать лишь исторически, во взаимосвязи, в связи с конкретным опытом истории. И поэтому мы видим не только наивность средств и пу-

стр. 184


--------------------------------------------------------------------------------

тей, предлагавшихся такими утопистами, но и их великую честность и великую смелость - честность поисков и мечтаний и смелость проповедей и обличений.

Абстрактными прописными истинами, сухим морализаторством могут представиться нам отдельные высказывания Рудаки, из которых вырисовывается во всей своей цельности его программа морального усовершенствования человечества. Но вспомним время поэта и - абстрактные прописные истины обретут силу конкретных лозунгов и призывов, а сухое морализаторство обернется беспримерной смелостью человека, изобличающего сильных мира сего во всем дурном и призывающего их встать на путь добра.

Вот общий тезис той программы морального усовершенствования, которую развертывает Рудаки, - афористическое двустишие из его стихотворения, дошедшего до нас, к сожалению, не в подлиннике, а лишь в стихотворном переводе таджикского арабоязычного поэта второй половины X века Абулхасана ибн ал-Му'аммала:



Мир - это море; сделай челн
Из добрых деяний и на нем переплыви это море.





Кажется, обычная прописная мораль, хотя и выраженная в поэтической форме, мораль, на произнесение которой не нужно особой смелости и которая ни у кого не вызовет ни гнева, ни возражений. Но вот поэт начинает развивать эту общую посылку, и абстрактно-общая, казалось бы, мораль начинает обретать конкретные черт" смелого обличения и честного и прямого призыва. Разве не нужна была такая честность и прямота, чтобы, конкретизируя это понятие добрых дел, обратиться к богатым с призывом делиться своим богатством с бедными, призвать сытых сделать так, чтобы никогда не голодали, также стали сытыми и те, кто сейчас голоден:



Вкушая сам, давай другим - ведь никогда не жалел о содеянном
Тот, кто и давал и сам ел из накопленного им.





А разве не великой смелостью обличителя надо было обладать, чтобы в век, когда слабый был для сильного не человеком, но предметом, с которым можно было делать что угодно, чтобы в такой век, опять-таки конкретизируя понятие добрых дел, заклеймить позором попрание униженных и оскорбленных, призвать к состраданию и помощи слабым, громко заявить о "милости к падшим":



Если ты властен над своими чувствами, - ты благороден,
Если ты не издеваешься над слепым и глухим, - ты благороден,
Это не благородство - попирать ногами падшего,
Если ты протянешь падшему руку помощи - ты благороден.





И уже предостережением сильным мира сего, а не только призывом звучит в общем контексте моральной программы Рудаки следующая сентенция из одной его поэмы, вложенная им в уста некоего работника, говорящего с госпожой:



Как верно сказал работник госпоже:
"Не делай никому зла, если не хочешь его себе".





Разве не вызовом официальной религиозной догме звучит та мысль, которую проводит поэт в своей проповеди дружбы между людьми, - верная дружба выше религиозных преград:



Каждый, кто помогает своему другу,
Достоин дружбы, если он и неверный (кафир);
Друг познается во время несчастий,
Ибо в счастливую пору друзей - сто тысяч.





стр. 185


--------------------------------------------------------------------------------

А каким выпадом против чванливых и напыщенных богатеев, мнящих себя красой вселенной, должно было звучать тогда следующее наставление поэта:



Не чванься, обретя богатство,
Мир видел и увидит много подобных тебе.





И снова, как это бывает со многими афоризмами Рудаки, грядущее поколение поэтов подхватит эти слова, и уже во второй половине X века, вскоре после смерти Рудаки, поэт Имара Марвази (умер между 1008 - 1013 гг.) разовьет его мысль, распространив ее не только на богачей, но и на всех сильных мира сего:



Не чванься, коль мир воздает тебе почести,
О, сколь многих из тех, кому он воздавал почести,
он сделал презренными.





Не наставлением, а гневным обличением звучит проповедь поэта, когда он именем бога, не прощающего зло, заклинает правителей не обнажать без нужды меча, не чинить злодеяний над теми, кто находится в их власти:



Коль ты берешь в руки меч, то все же не имеешь права убивать людей,
Зло не забывается богом,
Этот меч сделан не для насильников,
Виноград находится под прессом не ради выдавливания
финикового вина.





Так постепенно проясняется проповедуемое поэтом делание добра, его программа морального усовершенствования человека как пути к улучшению мира: не употреблять свою власть и силу во вред тем, кто слабее тебя или подвластен тебе; не чваниться своим достоянием, а делиться им с теми, кто беден и голоден; не попирать униженных и оскорбленных, а протягивать им руку помощи; быть до конца верным дружбе во всех испытаниях и ценить ее превыше всего.

Как видим, проповедь поэта обращена преимущественно к сильным мира сего. И это понятно: именно в них видел поэт средоточие всей той скверны, от которой должно было, по его мнению, очиститься человечество, чтобы лучшей стала жизнь на земле, и именно от них, в чьих руках были и богатства и власть, наивно ждал он, как и многие утописты после него, употребления этих богатств и власти на благо всем людям. Мечты его, конечно, были напрасны, но именно в своей проповеди добрых дел, в том, что она хоть и в немногом, в отдельных, быть может, случаях, но чем-то помогала людям, смягчала, быть может, ожесточившиеся сердца и предотвращала несправедливость, - именно в этом видел Рудаки величайшее достижение своей лиры, лучшее из пробужденного ею.



И долго буду тем любезен я народу,
Что чувства добрые я лирой пробуждал, -





мог бы он сказать, как сказал девять веков спустя Пушкин.

В старческой касиде Рудаки выразил тот же величественный итог своей жизни и поэзии в несколько иных, но столь созвучных пушкинским, словах:



О, как много сердец, которые я сделал подобными шелку
своим стихом,
Хотя они были подобны камню и наковальне.





стр. 186


--------------------------------------------------------------------------------

Правда, надо отметить, что в моральной проповеди Рудаки появляются иногда и мотивы смирения, наиболее ясно выраженные в следующем стихотворении:



Жизнь дала мне одно благородное наставление,
Жизнь, как посмотришь, - вся целиком наставление:
"Чтобы не завидовать доброй судьбе других людей,
Знай, как много людей, которые желают твоей судьбы".
Жизнь сказала мне: "Сдержи свой гнев,
У тех, чей не скован язык, в оковах ноги".





Все же не эти мотивы, как мы видели, являются основными и ведущими в моральной проповеди поэта, не они определяют его программу морального усовершенствования. И не второй ли горький совет жизни - сдерживать язык, чтобы не увидеть самого себя в оковах, - не он ли заставлял подчас поэта сдерживать свой гнев, не он ли заставил его высказывать далеко не все, что он думал и что кипело в его душе.

Но как бы то ни было, он имел мужество не внять этому горькому совету жизни и поведать своему веку и векам грядущим свои мечты о лучшем будущем человечества. И хотя путь к этому он видел прежде всего в улучшении, в моральном усовершенствовании самого человека - неясная, но страстная надежда на то, что этот старый, погрязший в злодеяниях и несправедливостях мир все-таки должен засверкать перед людьми всеми своими красками, живет в нем, и он робко, неуверенно, но все же говорит о ней:



Изукрашенная многими изображениями одежда мира,
о юноша,
Стала грязной и перешла в руки стиральщиков,
Цвета ее так тусклы и она так запутана и перекручена,
Я жду - какой она выйдет из воды.





С огромной любовью и восхищенным изумлением перед величественным полетом мысли и филигранным совершенством формы перечитываем мы чеканные строки поэта, сокрушаясь о том, что до нас дошло лишь несколько капель из необъятного моря поэзии Рудаки. Конечно, как мы видели выше, не все живо и даже не все приемлемо для нас в стихах гения, творившего тысячу с лишним лет тому назад. Но не могильным прахом многих веков, нет, живой жизнью веет от его лучших строк, а ведь их большинство. И в этом смысле Рудаки, как и все настоящие великие поэты, - наш современник, наш соратник.

стр. 187