1

Неожиданное и поначалу необъяснимое противоречие озадачивает критика, приступившего к изучению героического, в советской литературе. Героическое как явление - обиходно, безусловно; героическое как понятие - сложно, расплывчато, текуче.

В книгах различных писателей и мыслителей вы найдете десятки ответов на вопрос: что такое героизм, - ответов не только в оттенках, но и по существу различающихся между собой.

Истоки героического ищут во всем: в особенностях ума и сердца, в свойствах характера, в преимуществах мировоззрения, в моральном облике, в поведении. Обязательны ли специфические черты характера - самообладание, решительность, отвага, - или независимо от них решает сила долга, превозмогающая недостаток мужества? Важнее ли величие цели, или сметающая все преграды к ней энергия решимости? Только доведенная до героизма мысль может породить героизм в действии (Щедрин) или дело не в том, ретрограден идеал или нет, а лишь в способности проявления величайшей воли ради подвига великодушия (Достоевский). Верно ли, что порок неспособен к героизму (Лессинг), что гений и злодейство несовместимы или, вернее, что достоинства сердца не связаны с достоинствами ума, гениальность не связана с благородством души, и великий полководец способен спасти свое отечество и стакнуться с поставщиками (Бальзак). А может, самое главное - не душевные свойства, а поступки? Не все ли равно, какие побуждения двигали человеком? Он совершил подвиг - значит, он герой! Или лучше - для верности - потребовать обязательного соединения всех граней характера - ума, сердца, воли, поведения? И если такое сочетание обязательно, то в какой

стр. 14


--------------------------------------------------------------------------------

пропорции? Наконец, не следует ли начисто отказаться от этих обременительных и излишних поисков ответа? Зачем он нам? Для того чтобы дышать свежим воздухом, совсем не обязательно знать его состав. И разве нельзя восхищаться героическим образом, не обладая его точной "химической" формулой?! Восхищаться им можно, создавать его труднее. Правда, и художники воспринимают и воспроизводят явление героизма, а не понятие героического. Но неясность, нечеткость, расплывчатость понятия отяжеляет фантазию, тормозит мысль, сковывает руку. И не потому ли так часты размышления писателей о героическом: о его природе, о его особенностях, о способах его художественного воплощения.

Существуют ли вообще подвиги? Существуют ли сами герои? Так, к немалому удивлению читателя, вопрошал автор1, на долю которого выпало и большое человеческое счастье лично знать одного из замечательнейших героев Советской страны, и большая писательская удача создать один из лучших героических образов советской литературы.

Еще ранее Д. Фурманова над этой проблемой задумывался один из первых советских прозаиков - Ю. Либединский. "Какими словами рассказать мне о нас, о нашей жизни и нашей борьбе?"2 - спрашивал он, терзаясь, по собственному признанию, труднейшей задачей изобразить "насквозь героическую" жизнь маленького уездного городишки.

Через год после Д. Фурманова эта же проблема природы героического, взятая в одном из наиболее ясных и, казалось бы, бесспорных ее разрезов - образа великого человека, вождя, - встала перед В. Маяковским. Решительно отвергая старое представление о герое - "пророк", "царственный вид", "вождь милостью божьей" - и не находя сразу нового, более глубокого его понимания и более совершенного его определения, В. Маяковский восклицал: "Как бедна у мира слова мастерская! Подходящее откуда взять?"3.

Аналогичные затруднения испытывал и Горький, решая ту же художественную задачу. "Писать его портрет - трудно", - говорит он о Ленине. И следующий же абзац - о своеобразии героизма Ленина - объясняет причину горьковских затруднений4.

Не только в 20-е годы, но и значительно позже, после того, как советские люди совершили множество новых подвигов, а советские писатели создали немало героических образов, продолжают появляться аналогичные высказывания.

"Что такое геройство? Я так и не знаю"5, - пишет М. Алигер в той самой поэме, где она с подлинной поэтической страстью воссоздала


--------------------------------------------------------------------------------

1 См. Дм. Фурманов, Собр. соч., т. 1, 1936, стр. 332.

2 Ю. Либединский, Как я писал свою первую повесть "Неделя", журн. "Молодая гвардия", 1957, N 2, стр. 209.

3 В. Маяковский, Полн. собр. соч., т. 6, Гослитиздат, М. 1957, стр. 235 - 237.

4 См. М. Горький, Собр. соч. в 30-ти томах, т. 17, стр. 30.

5 М. Алигер, Стихи и поэмы, Гослитиздат, М. 1944, стр. 152.



стр. 15


--------------------------------------------------------------------------------

прекрасный подвиг Зои Космодемьянской, и близкие к этому признания - вот уже совсем сейчас! - исходят от кинодраматурга К. Виноградской, и ныне как бы заново решающей вопрос; "Что делает его героем?"1 - будто это не она много лет назад создала в сценарии "Член правительства" обаятельный героический образ Александры Соколовой,

Итак, вопрос: что делает его героем? - затрудняет самых различных художников. Дело тут и не в природе отдельного жанра, почему-либо особенно непокорного героике. В равном затруднении оказывались, как мы видели, авторы повестей и поэм, романов и драм, киносценариев и литературных портретов. Неуверенные поиски вполне естественны, более того, неизбежны в раннюю пору только начинающего жить нового искусства. Но ведь младенческие годы советской литературы давно позади, а проблема (именно проблема, а не факт) героического и сейчас нередко стоит перед писателем все с той же тревожащей его неясностью.

Так, может быть, наконец, решают общеэстетические причины - повышенная сложность, так сказать, технологии положительного образа. Казалось бы, все объясняющая аналогия с классической литературой напрашивается здесь сама собой. Великие художники прошлого, как известно, не раз говорили о "безмерной" задаче "изобразить положительно прекрасного человека"2. "Труднее этого, - считал Достоевский, - нет ничего на свете". Но ведь для критического реализма едва ли не большая ее трудность не в искусстве, а в жизни, не в типе, а в прототипе. "Люди требуют от нас прекрасных картин. Но где же взять образцы для них?"3 - замечал Бальзак.

У советского писателя нет недостатка в образцах для "прекрасных картин". Героическое - воздух социализма. Не зная временных и пространственных границ, не зная различий возрастных и профессиональных, оно повсюду, везде, всегда с нами.

Согревая воспоминания и расцвечивая мечты, рождая дерзновенные замыслы и воплощаясь в великих делах, ослепляя блистательными подвигами и застенчиво прячась в сутолоке будней, проходит героическое через всю историю советского общества. Алыми кумачовыми бантами оно горит на груди красногвардейцев, штурмующих Зимний, неброской красотой самоотверженного труда освещает первые коммунистические субботники. Оно возводит города в непроходимой тайге, осушает непролазные топи болот, зажигает огни Днепрогэса, подымает вековую целину. Оно - в челюскинской эпопее, оно - с четверкой отважных на дрейфующей льдине, в стремительном пробеге туркменских конников через всю страну, во взлете выше всех - в стратосферу, в перелете дальше всех - на другой материк.


--------------------------------------------------------------------------------

1 К. Виноградская, Жизнь и замысел, в кн. "Вопросы кинодраматургии", вып. II, "Искусство", М. 1958, стр. 35.

2 Ф. Достоевский, Письмо к С Ивановой, "Письма Ф. М. Достоевского", под ред. А. С. Долинина, т. II, стр. 71.

3 О. Бальзак, Собр. соч. в 15-и томах, т. 13, Гослитиздат, М. 1955, стр. 650.



стр. 16


--------------------------------------------------------------------------------

Но родина в опасности! И вот уже летит на смерть Гастелло в горящем самолете, идет на виселицу Зоя, Матросов закрывает грудью амбразуру дзота. И столько их, непреклонных и отважных, что и сейчас, через многие годы, не видно края веренице все новых и новых, впервые обнаруживающихся подвигов. И каких: оборона Брестской крепости, БСВ (Братское сотрудничество военнопленных), дерзкий побег из плена на самолете, молодежные подпольные организации на временно оккупированных территориях... А рядом - широкий и бурный разлив героики сегодняшних дней в ее неисчерпаемо разнообразных проявлениях. Навеки прославлен подвиг покорителей целины. Более 350 тысяч юношей и девушек за два-три года освоили 36 млн. гектаров новых земель - площадь, равную территории нескольких европейских стран. В неслыханно быстрые сроки - за девять месяцев! - воздвигла молодежь Украины 37 новых угольных шахт. Посланцы комсомола проложили новую магистраль - и уже бегут поезда сквозь глухую тайгу в Абакан. Иркутская, Братская ГЭС, "Казахстанская Магнитка", башкирские нефтяные вышки, многократно перекрытая Волга, высокие урожаи и большие надои - да ведь это сотни подвигов больших трудовых коллективов. Но в их ослепительном свете не меркнет героизм десятков и единиц. Летят неустанно спутники в завоеванном советскими учеными космосе. Под вой и свист полярной пурги разгадывают тайны океана жители далекого южного поселка Мирного. На дальнем Севере нехожеными тропами бредут разведчики-геологи, и вот уже сверкают отвоеванные ими у недр земли якутские алмазы. Громким "эхом войны" заявляют о своем подвиге пятнадцать курских саперов, обезвредивших склад боеприпасов. Несгибаемо стоят перед чанкайшистскими пиратами моряки танкера "Туапсе". Бежит наперерез поезду стрелочница Зинаида Львова, ценою собственного увечья спасая жизнь ребенка. Шестнадцать лет неподвижно лежит инвалид Отечественной войны Пауль Камм и, подчиняя своей воле неживые пальцы, создает солнечные пейзажи, радующие людей.

Так бесконечно богата героическим наша эпоха. Почему же так трудно закрепить его в понятии и образе? Да потому и трудно, что богата и в самом этом богатстве беспримерно нова.

Трудно не только художникам, но и критикам. Неразрывно связанная с советской литературой, критика, конечно, не могла пройти и не прошла мимо проблемы героизма. Весьма ценные мысли, наблюдения, замечания, анализ отдельных произведений на героическую тему и отдельных героических образов мы найдем у множества критиков, пишущих о советской литературе, а также в выступлениях на литературные темы многих наших писателей. Но при всей неоспоримой и большой ценности этого критического материала он не содержит в себе обстоятельного и обоснованного решения проблемы героического.

При всем том в изучении героического, хотя к нему только недавно приступили, есть уже некоторые общепризнанные положения. Их надо напомнить.

стр. 17


--------------------------------------------------------------------------------

Прежде всего решительно отвергнуты и осуждены попытки абстрактно-схематического конструирования героического характера с помощью более или менее полного ассортимента более или менее бесспорных в своем героическом оттенке качеств, полученного из того или иного сочетания их в той или иной пропорции. Этот грубо механистический способ, абсолютно непригодный для всякого образа вообще, для героического вдвойне непригоден. И не только потому, что он умозрителен. И не только потому, что он опасен своей лакирующей тенденцией. И даже не потому, что он неизбежно приводит к банальностям, - ну, кому же не известно, что храбрость героична. Но потому, главным образом, что и эти, казалось бы, бесспорные общие места применительно к героическому не могут быть бесспорными. Они "общие", а героического "вообще" не существует.

И здесь второй важный и общепринятый вывод: черт героических "вообще" не существует потому, что черты, так сказать, потенциально героические становятся действительно героическими лишь в зависимости от того, на что они устремлены, к чему приложены. Храбрость героична во всех случаях? Ну нет, еще в прошлом веке знали, что "храбрость для защиты отечества - добродетель, но храбрость в разбойнике - злодейство". (А. Бестужев-Марлинский). И героический характер, следовательно, отнюдь не сумма тех или иных биологических или психологических свойств, а их направленность.

Направленность эта - и тут следующий общий и бесспорный для всех тезис - ясна: пафос всеобщего, благо народа.

И вот на этом пункте, то есть на пороге едва ли не самого важного в понимании героического - его реальных жизненных истоков, - и остановились наши исследователи. Они много сказали о значении героического, но не коснулись его происхождения; они говорили, на что героическое устремлено, но не объяснили, откуда оно взялось. Пафос всеобщего, высота целей, способность к самопожертвованию - все эти идеологические признаки героического бесспорны, но они не могут объяснить его материальных корней и его сущности, так как сами должны быть объяснены обстоятельствами, лежащими за пределами идеологии. А пока не вскрыта сущность героического, все определения его неизбежно становятся не конструктивными, а оценочными. В самом деле, специфику героического образа всегда связывают с его положительностью. Некоторые требуют от положительного героя абсолютной безупречности. Другие, напротив, восстают против идеальности героя и настаивают на необходимости недостатков у него. Третьи защищают принцип конкретности подхода: в разных случаях возможна и разная степень положительности. Внутри этих точек зрения возникают свои градации и оттенки; спор тянется много лет, то вспыхивая, то затухая; в очередной вспышке его повторяются те же доводы и сохраняются те же недоумения. А вопрос как был, так и остается нерешенным. Потому что недостаточно определить, насколько хорош герой - безупречно положителен, просто положителен, с изъянами и какими именно. И даже недостаточно само понятие "хорош"

стр. 18


--------------------------------------------------------------------------------

объявить изменчивым и исторически конкретным. Прежде чем дать оценку явлению, необходимо определить его сущность. Прежде чем сказать, какое это явление (хорошее или плохое), необходимо понять, каково оно по своей природе. Это не значит, что мы отказываемся от оценки, - ни в коем случае! Напротив, мы требуем самой отчетливой, ясной, бескомпромиссной оценки любого факта. Но такая оценка просто невозможна, пока неизвестна сущность этого факта. Как мы можем судить, положительно или нет то, что мы оцениваем, если мы не знаем, что мы оцениваем. Для мрамора положительно быть твердым, для воска - мягким. Оценка каждого из них должна соответствовать их объективной природе, иначе она неизбежно будет субъективной.

Так и в героическом образе. Важно, чтобы он прежде всего точно, глубоко, истинно передавал сущность героического как реального явления жизни. Будет ли он при этом безупречным, положительным во всем или нет - это покажет результат исследования того или иного конкретного образа, но это не должно быть априорно заданным отправным пунктом исследователя, ибо сама эта оценка героического образа есть не что иное, как оценка того, насколько полно он воплотил в себе реальное жизненное бытие героического. Нетрудно заметить, что этот вопрос о реальной природе героического самым непосредственным образом подвел нас к основной проблеме искусства - проблеме его правдивости. Нет нужды доказывать, насколько актуальна эта проблема именно для героического искусства: ведь противники советской литературы именно ему чаще всего и категоричнее всего отказывают в реализме. Разумеется, среди литературных образов, задуманных как героические, могут быть и образы безжизненные, поверхностные. Но ведь такие же образы могут быть и есть и в любых иных жанрах литературы, в том числе и в жанре сатирическом. Эта задача - отделить образы художественные от нехудожественных и определить их силу и правдивость - требует от исследователя как тщательного анализа художественной плоти образа (правды его психологии, поведения, логики развития и т. п.), так и глубоких размышлений над чисто эстетическими проблемами, которые возникают в ходе этого анализа. Однако этому собственно критическому исследованию художественного произведения должно предшествовать разрешение самого важного, как нам кажется, вопроса: какие именно явления живой действительности, какую именно правду реальной жизни призвано воплотить героическое искусство?

Поставив так вопрос, мы должны тут же уточнить, о какой правде идет речь. Вполне и высоко правдивым может быть искусство, отражающее не сущее, а желаемое и должное. Несомненной правдой обладает, с другой стороны, и искусство, скажем, натюрморта, намеренно не выходящее за пределы быта. Нас сейчас интересует подлинно реалистическое искусство, синтезирующее в себе правду идеала, правду быта, правду истории. Чем определяется правдивость созданного им образа, если этот образ к тому же претендует на звание героя современности? Конечно, не прямолинейным и

стр. 19


--------------------------------------------------------------------------------

непосредственным совпадением его с живым прототипом (или группой живых прототипов, в данном случае это неважно), а его типичностью, то есть глубиной и истинностью заключенного в нем ответа на основной вопрос искусства - о взаимоотношении человека и общества. Точно так же и положительный герой в литературе: это не просто портрет хорошего в жизни человека, это портрет человека социального, то есть та или иная оценка строя, среды, эпохи. Не воспроизведение добра самого по себе, а социальный смысл этого добра, его причинно-следственная связь с общественным порядком - таково познавательное и эстетическое содержание образа положительного героя и таков критерий его правдивости.

Вот для того, чтобы выявить эту причинно-следственную связь героического с историей, и надо установить, что именно в жизни является первопричиной, первоисточником героического и почему оно требует для своей реализации именно таких черт характера, именно этой определенной, специфической, субъективной деятельности человека, называемой, в отличие от всех других форм его деятельности, героической. Иными словами: какова та объективная историческая категория, которою порождается и которой соответствует героическая практика личности? Зачем вызывается к жизни героизм? Какой объективной исторической потребности он удовлетворяет? Какой объективной исторической закономерности подчиняется? Что такое герой с точки зрения его места и роли в объективном ходе развития человечества?

2

Понятие "герой", несмотря на свой более чем почтенный возраст, - его знал уже древний мир, - в буржуазной идеологии определенности так и не приобрело. В частности, в той области, которая самым непосредственным образом формировала господствующее мнение о факторах прогресса, о его движущих силах, о роли народа в нем - в истории и в философии истории, - это понятие нередко соединялось и пересекалось с понятием "великого человека".

Великому человеку идеалисты отводят решающую роль в исторических событиях, его считают единственным субъектом истории. При этом, существенно различаясь между собою в понимании "механизма" этой роли (у объективных идеалистов великий человек выполняет волю абсолютного духа, у субъективных - действует по собственному произволу), все идеалисты сходятся в своем обосновании ее. Неограниченная власть всемирно-исторической личности опирается не просто на ее величие, а на исключительность этого величия. В тех более простых случаях, когда "должность" властителя истории представляется по праву рождения так называемому помазаннику божьему, эта исключительность особенно наглядна. Однако она полностью сохраняется во всех значительно более утонченных идеалистических построениях. Недоступное, недосягаемое, несравнимое, несоизмеримое и, так сказать, пожизненное величие свойственно и всемирно-историче-

стр. 20


--------------------------------------------------------------------------------

ским личностям Гегеля, которым предоставлена исключительная честь быть доверенными лицами всемирного духа, и "Единственному" (как это видно уже из самого этого термина) Макса Штирнера, и "немногим избранным индивидуумам"1 левых гегельянцев, и "гению" Томаса Карлейля, и "критически мыслящим личностям" русских народников.

Нет нужды полемизировать здесь с этими утверждениями по существу: научная несостоятельность их, равно как и их реальные и гносеологические предпосылки, хорошо известны. Но важен общий смысл трактуемого таким образом величия субъекта истории. С его помощью народ, как активная и самостоятельная сила, не только оттеснялся, но начисто вытеснялся из истории. И отсюда интерес реакционных идеологов буржуазии2 к понятию героя.

В самом деле, как соотносятся между собою эти два понятия и зачем, располагая уже категорией "великого человека", буржуазной науке понадобился еще и термин "герой"?

В наиболее популярных работах о героическом мы ответа на этот вопрос не найдем. Наоборот, в книге Т. Карлейля, например, эти понятия пересекаются и порою попросту отождествляются. Называется эта книга, как известно, "Герои, почитание героев и героическое в истории" и, казалось бы, должна трактовать именно о героях, а не о чем-либо ином. Между тем и в начале ее, где автор определяет предмет своего исследования, и в дальнейшем изложении встречаются формулировки, адресованные уже не герою, а великому человеку как центру истории и, соответственно, центру книги. "Всемирная история, история того, что человек совершил в этом мире, есть, по моему разумению, в сущности, история великих людей..." - пишет Томас Карлейль. "История мира, как я уже говорил, это биография великих людей", - повторяет он далее, и т. д. Эта неотчетливость в предмете исследования дополняется неотчетливостью в формулировках. Ее отметил еще Н. Михайловский: "Как это ни странно, но в книге, озаглавленной "Герои, культ героев и героическое в истории", мы не найдем вполне выдержанного определения слова "герой"3. И дальше Н. Михайловский рядом примеров демонстрировал смутный и противоречивый смысл многочисленных в книге Т. Карлейля определений героя и великого человека. Не вносит должной ясности, увы, и выбор Т. Карлейлем персонажей для своей книги. Божество Один, пророк Магомет, поэты Данте и Шекспир, пастыри Лютер и Нокс, писатели Джонсон, Руссо и Берне, вожди Кромвель и Наполеон - в этой пестрой веренице образов невозможно уловить ни единого критерия их отбора, ни принципа разграничения героя и великого человека. И все же эта граница между ними - пусть извилистая, неровная, прерывистая, трудно уловимая - существует.


--------------------------------------------------------------------------------

1 К. Маркс и Ф. Энгельс, Сочинения, т. 2, М. 1955, стр. 93.

2 Преувеличение роли великого человека было свойственно, как известно, и французским просветителям, и великим утопистам. Но у них оно имело совершенно иной характер и было данью исторической незрелости науки.

3 Н. К Михайловский, Сочинения, т. 2, СПб, 1897, стр. 371.



стр. 21


--------------------------------------------------------------------------------

Понятие "герой" выполняет в реакционной буржуазной идеологии свою особую, только ему предназначенную функцию и в соответствии с ней вбирает в себя лишь одну, но очень важную грань деятеля. Если великий человек рассматривался преимущественно в плане его "взаимоотношений" с историей, то герой интересует его творцов прежде всего в плане его взаимоотношений с народом. Сущность этих взаимоотношений очень точно охарактеризовал К. Маркс в своей уничтожающе саркастической рецензии на "Современные памфлеты" Карлейля: "..."новая эра", в которой господствует гений, отличается от старой эры главным образом тем, что плеть воображает себя гениальной"1.

Если рядом с великим человеком легко можно представить себе (говоря теоретически) народ, общество, человечество, то рядом с героем, возвеличивающимся буржуазными идеологами, возможна только толпа, быдло, тупая и темная сила. Само понятие героя не существует здесь вне своего антагониста - понятия толпы, и только для него и существует.

Именно таков и сверхчеловек Ницше с его главным импульсом - волей к власти - и современные ницшеанцы. Разбитая на голову уже свыше ста лет, теория героя и толпы обрела сейчас в мире капитализма новую и очень активную жизнь.

С особенной беззастенчивостью это возвеличение героя для посрамления масс совершается во всевозможных разновидностях современного субъективного идеализма. Основатель прагматизма У. Джемс, относя социальную эволюцию за счет "возбуждающего влияния гениев", мотивирует это полной социальной бездарностью народов, которые "могут быть приговорены царями и министрами к миру или войне, генералами к победе или поражению, пророками к той или другой религии"2. Неопозитивисты это же соотношение героя и толпы обосновывают по-своему: "Во главе общества... всегда стояли и стоят выдающиеся личности, обладающие умением выдумывать символы и оперировать ими... Простые люди... способны лишь воспринимать символы, но не способны творить их", - так излагает взгляды неопозитивистов исследователь этой "системы" Д. Горский 3. Еще энергичнее изъясняются представители католического экзистенциализма: "Массы, движимые в сущности чисто механическими законами... существуют и проявляют себя как раз вне плана рассудка и любви... Ибо массы - сниженно человеческое; они представляют собой деградацию человеческого. Было бы явным противоречием думать, что воспитание масс возможно. Только индивидуум, точнее говоря личность, поддается воспитанию; вне этого остается место лишь для дрессировки"4. Аналогичные взгляды


--------------------------------------------------------------------------------

1 К.Маркс и Ф. Энгельс, Сочинения, т. 7, стр. 278.

2 Цит. по статье Ю. К- Мельвиля "Прагматизм - философия субъективного идеализма" в кн. "Современный субъективный идеализм. Критические очерки", Госполитиздат, М. 1957, стр. 117.

3 См. Д. П. Горский, Извращение неопозитивизмом вопросов логики, там ж е, стр. 211.

4 Цит. по статье Г. Д. Сульженко "Французский католический экзистенциализм-философия иррационализма и мистики", там же, стр. 613.



стр. 22


--------------------------------------------------------------------------------

развивают и современные буржуазные социологи - лидер психологической социологии в США Эдвард Росс, представитель биологической социологии американский социолог Сенфорд Уинстон и другие.

Такова откровенно эксплуататорская сущность понятия героя в его новейшей модификации. Акценты в нем переместились. Герой нужен буржуазии не только для того, чтобы явить героизм вождя, - он должен доказать даже не безгеройность, как раньше, а прямую антигероичность масс. Лишить народ и тени героизма - вот в чем функция понятия "героизма" у его сегодняшних буржуазных истолкователей. Вместе с тем, вызванный к жизни для того, чтобы утвердить героизм великого человека, он и этой своей цели не достигает.

В самом деле, в чем героизм этого героя? В его ничем не ограниченной и ни с кем не разделенной верховной власти. Но - странное дело - претендуя на это суверенное могущество властелина мира, герой фактически оказывается бесправнее любого его слуги. Именно так, не очень почтительно, отозвался Плеханов о героях Гегеля, "находящихся в услужении у всемирного духа"1, и окончательно уничтожил их в другом месте, назвав нелепыми орудиями духа", который "заставляет их работать на себя, выставляя перед ними приманки в виде их частных целей и подгоняя их шпорою страсти..."2.

Эта слабость Гегелева героя была, быть может, парадоксальным, но неизбежным результатом как раз силы Гегеля - его стремления найти объективную закономерность истории. Субъективные идеалисты, особенно их нынешние эпигоны, как известно, не затрудняют себя этими поисками закономерности. Поэтому они смогли предоставить своему герою полную и неограниченную свободу действия: его, и ничья иная, воля - единственный двигатель событий. Стал ли он от этого действительно могущественным? Нет, напротив, неограниченный произвол героя на практике оборачивается его безграничным рабством. Иначе и быть не могло. Поставив своего героя над закономерностью (а именно в этом смысл тезиса о свободе воли личности), субъективный идеализм тем самым сделал его пленником случая. Полное банкротство для исторического деятеля! И еще более полное банкротство для исторической науки, все назначение которой в том и состоит, чтобы обнаружить строгую закономерность за кажущейся прихотью случая. Автор одной популярной книги о героизме, вышедшей в конце прошлого века, касаясь вопроса об исключительности героя и вытекающего отсюда "полного порабощения людей теми немногими, которые превосходят их гениальностью", заметил: "Если бы еще это самопожертвование всех создавало действительно торжествующих и свободных руководителей человечества! Но... они владычествуют над всеми, а рок владычествует над ними. Сами по себе они ничто"3. Такова беспристрастная


--------------------------------------------------------------------------------

1 Г. В. Плеханов, Избранные философские произведения, т. 1, Госполитиздат, М. 1956, стр. 735.

2 Там же, стр. 440.

3 А. Рено, Героизм. Примеры героизма и нравственной энергии из истории всех времен и народов, СПб, 1896, стр. 10.



стр. 23


--------------------------------------------------------------------------------

оценка буржуазного героя ученым, весьма далеким от марксизма. Нам остается только повторить ее: сам по себе он ничто. Так культ героя в буржуазной социологии и философии оборачивается не только безгеройностью народа, но и мнимым героизмом великого человека. Грандиозный монумент героическому при ближайшем рассмотрении оказывается его могильной плитой.

3

Итак, исторический субъективизм отводил произволу героя решающую роль в истории и именно поэтому не сумел раскрыть закономерность героизма. В противовес ему сторонники исторического фатализма решающее значение в истории придавали безличным законам объективной необходимости, и отрицая роль личности, они, естественно, не могли доказать необходимость героизма. И если культу героев марксизм противопоставлял учение о закономерности исторического развития, то одновременно он фетишу автоматически действующих законов противопоставил тезис о необходимости активного вмешательства в историю человека. Так закономерность героизма оказалась неразрывно связанной с его необходимостью.

"Люди сами творят свою историю"1. Их деятельность - необходимое звено в цепи необходимых событий. Более того, при определенных условиях она становится решающей. Именно она превращает созданную историческим развитием возможность в действительность. Объективно существующая революционная ситуация приводит к победе только тогда, когда к ней присоединяется момент субъективный - революционная воля масс. "Старое правительство... никогда, даже и в эпоху кризисов, не "упадет", если его не "уронят"2, - указывал В. И. Ленин. И обратно: революционная ситуация не приведет к победе, разъяснял он, если "...у революционных творцов... переворота может оказаться недостаточно (сил. - С. Ш.) для его совершения"3.

Так кто же это такие - революционные творцы истории, от которых зависят ее крутые повороты? В противовес домарксистским теориям, которые, по словам В. И. Ленина, "...не охватывали как раз действий масс населения"4, марксизм отвел решающую роль в истории трудовым массам. Такая "реабилитация" народа дала возможность определить и реальное (а не иллюзорное, как у идеалистов) значение великих людей. Это - колоссальное значение, страшная сила (Плеханов), но при условии, если деятельность великих людей не остается одиночным актом, тонущим в море актов противоположных (Ленин), а втягивает в орбиту борьбы массы - основную движущую силу истории. Тогда какое место в ряду этих творцов революции - великих


--------------------------------------------------------------------------------

1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 21, стр. 40.

2 Там же стр. 190.

3 Там же, т. 9, стр. 338.

4 Там же, т. 21, стр. 40.



стр. 24


--------------------------------------------------------------------------------

людей и народа - можно отвести героям? Да и зачем это особое место, раз народ полностью восстановлен в своих исторических правах? Нужны ли еще тогда герои? Эти вопросы не выдуманы нами. Еще Н. Шелгунов, упрекая Чернышевского и других романистов в том, что они "рисовали вечно героев, а не простых смертных", указывал, что в пору умственной зрелости масс "титаны и герои совершенно не нужны", и призывал "покончить... с периодом героев"1. Аналогичные призывы исходили и от некоторых деятелей молодой советской литературы. Они правильно восстали против эсеровского в общественной мысли и декадентского в искусстве культа героя-сверхчеловека. Но восстали на первых порах под флагом нигилистического ниспровержения героев вообще. "Героев нет, тем более великих героев, - провозгласило "Искусство коммуны". - Время героического понимания истории безвозвратно прошло"2. "Героика - это литературный прием, при помощи которого одному человеку (герою) приписывается сумма деяний (подвигов), являющихся в действительности результатом работы целого ряда людей. Прием это давний, и социальные корни его с достаточной ясностью раскрыты марксистской критикой"3, - разъяснял О. Брик. Не избежал этого антигероического поветрия и кое-кто из писателей. Так, Л. Сейфуллина извинялась за своего героя: "Не родился вождем и героем в тоге. Бурей в главари выкинуло... Так сказать, герой поневоле"4. Так А. Безыменский объяснял замысел своей поэмы о Петре Смородине:



Говорят мне опять: "Нельзя
Памятник личности высечь".
Петя! Тебя я взял
Потому, что ты сколок с тысяч!





Правда, в живой практике только что названных писателей торжествовала сила реализма. Та же Л. Сейфуллина в рассказе "Александр Македонский" нарисовала обаятельный образ подлинного героя - скромного большевика первых лет революции. К тому же в такой категорической форме - "героев нет!" - это отрицание индивидуального героизма продержалось недолго. Но в форме не столь обнаженной оно не изжито и сейчас и чревато на практике весьма отрицательными последствиями натуралистического порядка. Вот почему очень важно подчеркнуть, что марксизм не для того изъял героическое из монопольного обладания одиночек, чтобы растворить его в "безличном скоплении анонимов". Титаны и герои в пору умственной зрелости масс не просто нужны, а жизненно необходимы. Реабилитация народа не только не отменяет социальной самостоятельности героизма, но,


--------------------------------------------------------------------------------

1 Н. Щелгунов, Русские идеалы, герои и типы, в кн. "Шестидесятые годы", М. - Л. 1940, стр. 185.

2 "Искусство коммуны", 9 марта и 6 апреля 1919 года.

3 О. Брик, Почему понравился "Цемент", журн. "На литературном посту", 1926, N 2, стр. 33.

4 Л. Сейфуллина, Собр. соч., т. 3, М. 1925, стр. 156 - 157.



стр. 25


--------------------------------------------------------------------------------

напротив, сообщает ему особую актуальность и весомость. Отводя народу решающее значение, мы уже по одному этому никак не можем превращать его в некую обезличенную, однородную и одновременно действующую массу. "Господа филистеры... мечтают, вероятно, о такой революции... когда бы массы поднялись сразу и вполне организованно.

Таких революций не бывает и быть не может. Капитализм не был бы капитализмом, если бы он не держал миллионные массы трудящихся, громадное большинство их в угнетении, забитости, нужде, темноте. Капитализм не может рухнуть иначе, как чрез посредство революции, поднимающей в ходе борьбы незатронутые раньше массы"1, - писал В. И. Ленин.

Итак, не весь народ разом и сразу поднимается в революции. Начинают лучшие - те, которые идут впереди. Не только конкретно-историческим, но глубоко символическим смыслом исполнен знаменитый эпизод на I Всероссийском съезде Советов рабочих и солдатских депутатов. "В настоящий момент в России нет политической партии, которая говорила бы: дайте в наши руки власть, уйдите, мы займем ваше место..."2 - уныло и растерянно твердит один из лидеров меньшевиков, плетущихся в хвосте истории. "Есть такая партия!" - раздается в ответ из глубины зала. Это Ленин от имени большевиков - авангарда трудящихся - заявляет о их готовности принять на себя всю полноту ответственности, тревог, забот, риска, самопожертвования. Вот те - первые из первых, - которые добровольно и убежденно отвечают "есть" на зов истории, народа, партии, они - герои. Два обстоятельства определяют их героичность. Во-первых, значимость их дела для хода истории. Герой - на стыке возможности и действительности. Его трудом, его усилиями возможность революции становится революционной действительностью. В этом историческая необходимость героизма, в этом, следовательно, его объективное величие. Но герой отличается не только по его роли в истории, а и по своеобразию его практики. На долю идущих впереди выпадает наибольший исторический труд - труд революции, и наибольшая опасность смертельной схватки с ее врагами.

Социалистическая революция, с этой точки зрения, обладает важной особенностью. В ней обе стороны героического действия - необходимость героизма и его трудность - доведены до крайности, до такого накала, когда они сталкиваются в противоречии предельно остром и, казалось бы, неразрешимом.

Необходимость в социалистической революции к осени 1917 года дошла до своего апогея. Ее требовали, во-первых, общие противоречия капитализма, особенно обострившиеся в нашей стране, и, во-вторых, сложившаяся в России в тот конкретный момент чрезвычайно напряженная обстановка. Точный и исчерпывающий анализ этой обстановки В. И. Ленин заключил выводом кратким и выразительным: России


--------------------------------------------------------------------------------

1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 29, стр. 365.

2 Центроархив. Первый Всероссийский съезд Советов рабочих и солдатских депутатов, т. 1, Госиздат, М. 1930, стр. 65.



стр. 26


--------------------------------------------------------------------------------

грозит неминуемая катастрофа неслыханных размеров1, человечество погибнет (трижды произносит здесь Ленин слово "погибнуть"), если не свершится революция социалистическая. Итак, гибель или революция - так поставлен вопрос историей. Вот почему снова и снова, с промежутками в несколько дней, повторяет эту мысль Ленин: "История не простит нам, если мы не возьмем власти теперь", "...ждать нельзя. Революция гибнет"2. Но если непререкаема необходимость революции, то столь же неизбежна ее трудность. "Один из самых великих, самых трудных поворотов"3 истории человечества - социалистическая революция отличается глубиной своих преобразований (они захватывают самые основы общественного порядка - частную собственность на средства производства, классы) и широтой их распространения (они охватывают все слои общества и все области его жизни). Эти общие трудности социалистической эпохи, порождающие особенную сложность революционного созидания и особенную ярость сопротивления ему, грандиозно возросли именно в нашей стране, потому что она была первой, а в течение нескольких десятков лет и единственной страной социализма. Один, безо всякой военной, технической, финансовой помощи извне, под яростным натиском внутренних и внешних врагов, советский народ превратил страну в могущественную социалистическую державу, - и это было поистине историческим подвигом в самом высоком и благородном смысле этого слова. Нельзя забывать также, что начало этого подвига восходит ко времени той разрухи, которую оставил нам в наследство уходящий класс и которая в тот момент необычайно затрудняла возможность борьбы. Нет продовольствия, нет топлива, нет одежды, нет вооружения, расстроен транспорт, в государственном аппарате повсеместный и наглый саботаж чиновников, - и в этих условиях отбит натиск белогвардейцев и четырнадцати держав!

Так закономерно, неизбежно возникает в самой жизни то особое, специфическое противоречие, которое можно определить парафразой из романа "Как закалялась сталь": сделать нельзя, но не сделать тоже нельзя. Вот для решения этого особенного, вполне реального противоречия, которое может случайно возникнуть у отдельного человека и толкнуть его на подвиг и которое закономерно возникает с разной степенью остроты в определенные - переломные - исторические моменты, порождая уже не одиночный акт, а типическое социальное явление, - и вызывается к жизни героизм. Суть его состоит в том, что противоречие "сделать нельзя, но не сделать тоже нельзя" он решает особым, только героизму доступным способом: он делает "через нельзя". Значит, сделать было все-таки можно? Нет, сделать было действительно нельзя, но нельзя, если говорить о нормальных, общепринятых и привычных возможностях. Героизм не считается с этими воз-


--------------------------------------------------------------------------------

1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 25, стр. 337 - 338.

2 Там же, т. 26, стр. 2, 8.

3 Там же, т. 27, стр. 133.



стр. 27


--------------------------------------------------------------------------------

можностями. Он выходит за грани нормы, за пределы "обычного" счета, ибо "героизм-то и есть то, что кажется невозможным" ("Цемент" Ф. Гладкова). И делая это невозможное действительным, героизм резко разрывает заколдованный круг противоречий. Поясним это на примере первых субботников, исчерпывающе проанализированных В. И. Лениным в статье "Великий почин". "Получается, следовательно, - писал Ленин, оценивая положение в стране, - какой-то порочный круг: чтобы поднять производительность труда, надо спастись от голода, а чтобы спастись от голода, надо поднять производительность труда.

Известно, что подобные противоречия разрешаются на практике прорывом этого порочного круга, переломом настроения масс, геройской инициативой отдельных групп, которая на фоне такого перелома играет нередко решающую роль"1. Эта необходимость героизма, силою своей инициативы взорвавшего порочный круг, казалось, неразрешимого противоречия, сочетается с его трудностью: "...это, - говорит Ленин об участниках субботников, - трудящиеся, которые живут в условиях, отчаянно трудных... И вот эти голодные рабочие, окруженные злостной контрреволюционной агитацией буржуазии, меньшевиков и эсеров, устраивают "коммунистические субботники", работают сверхурочно, без всякой платы и достигают громадного повышения производительности труда, несмотря на то, что они устали, измучены, истощены недоеданием. Разве это не величайший героизм?"2.

Величайший героизм понадобился нашей стране и в годы первых пятилеток с их дерзновенными планами и головокружительными темпами, и в годы Великой Отечественной войны, и уже в наши дни - для великого дела строительства коммунизма.

И характер и масштаб социалистического созидания требовали активного участия в нем всего народа. И эпоха социализма ответила на это требование тем, что открыла все шлюзы широкому и бурному потоку исторического творчества масс. Его истоки еще в преддверии 1917 года. Положение в стране с каждым днем усиливало недовольство у самых разных социальных слоев и определило общенародный характер социалистической революции. Это была революция самых широких масс. Детище народа, она, победив, даровала ему огромные материальные и культурные сокровища. И прежде всего она укрепила в нем веру в себя, она раскрепостила придавленные капитализмом силы, она породила могучие стимулы для новой энергии - словом, она приобщила к самостоятельному историческому творчеству миллионные массы низов.

Но если для социалистического общества действительно специфичен массовый героизм, то, выходит, зря мы осуждали тех, кто заменил индивидуального героя коллективным. Нет! Как раз сама органичность


--------------------------------------------------------------------------------

1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 29, стр. 393.

2 Там же.



стр. 28


--------------------------------------------------------------------------------

массового героизма лучший ответ тем, кто возражает против "памятника личности" во имя неправильно понятого уважения к массе. Разумеется, между героическим и массовым нет у нас непроницаемой преграды. Но точно так же нет и полного тождества. Взаимоотношения между массовым и героическим сложны, и чтобы уяснить их, - ясность в этом вопросе совершенно необходима: здесь ключ к решению многих собственно эстетических проблем, - следует снова обратиться к статье В. И. Ленина о субботниках. Назвав ее "Великий почин", В. И. Ленин говорит в ней о "гигантском" значении субботников, сравнивает их - в пользу субботников! - с "любой победой Гинденбурга или Фоша" и употребляет в связи с ними выражение "всемирно-историческое значение".

Чем же объясняется такое внимание Ленина к нескольким эпизодам добровольной сверхурочной работы и такая высокая оценка их? Не мировыми масштабами этого героического действия, не величиной территории, на которой оно происходило, не количеством участвующих лиц, не особою эффективностью, не размерами принесенной жертвы и т. п. В том-то и дело, что гигантское значение эти скромные субботники имеют не сами по себе. Они важны как великий почин. Героическая инициатива - это именно инициатива, это начало. Она имеет смысл только в том случае, если она действительно начало, за которым следует продолжение. И она теряет свой гигантский смысл, когда перестает быть инициативой и становится законченным актом, эпизодическим выступлением одиночки, быть может и великолепным само по себе, но невесомым в том грандиозном деле, которое под силу лишь миллионам.

"Чтобы победить, чтобы создать и упрочить социализм, пролетариат должен... увлечь своим беззаветным героизмом... всю массу..."1. Увлечь за собой массу - вот в чем смысл почина героя. Великий смысл, так как только беззаветным героизмом, увлекающим массу, можно "победить... создать и упрочить социализм". И здесь истоки подлинной демократичности нашего героизма.

Остро необходимый всем областям нашей жизни на всех этапах ее развития, советский героизм весь - в непрерывном, безостановочном движении. Новая задача нуждается в новых инициаторах; новые инициаторы увлекают за собою новых сторонников; те, кто сегодня был увлеченным, завтра подымают других. Наш героизм подобен цепной реакции и, как она, могуч только в непрекращающемся действии. В этом закономерность массового героизма. И в этом необходимость героизма индивидуального. Нет реакции без взрыва, - этим взрывом энтузиазма, положившим начало реакции, необходим и силен герой. Как же можно не заметить его яркую, незаурядную индивидуальность?! Но если только взрыв, не породивший цепной реакции, - зачем он? Как же можно, любуясь незаурядностью героя, забывать, что вся красота ее, все назначение ее в том и состоит, чтобы она как можно скорее ут-


--------------------------------------------------------------------------------

1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 29, стр. 390.



стр. 29


--------------------------------------------------------------------------------

ратила свою исключительность, пробудив ее у идущих следом, которые в свою очередь передадут ее по цепи другим, а те третьим и так понесут по всей стране яркий, зовущий на борьбу факел героизма.

Итак, величие нашего героя не требует и не предполагает изъятия этого величия у масс. Напротив, сила нашего "вожака" определяется силою массы, единственно способной включить его выступление в цепь, в систему, в закономерность исторического процесса. Но - странное дело - возвратив массе ее могущество, мы не только не уменьшили этим могущество героя, наделявшегося ранее безраздельной властью, но, напротив, безгранично - в буквальном смысле этого слова - расширили его, так как умножили на силу всех, кого пробудила и воодушевила инициатива героя. Нетрудно быть героем над "толпой"; быть героем среди героев - вот это подлинное величие героизма.

4

До сих пор шла речь преимущественно о величии героического деяния. С него надо было начинать: в нем самая суть, самый смысл исторического назначения героя. Но на нем нельзя кончить. Героика для нас не исчерпывается деянием, но включает в себя и душу.

Для марксистов герой - активная и сознательная сила истории, а не ее "знак" или слуга. Величие дела для нас неотрывно от величия души. И в героическом мы видим не только его историческую сторону - о ней шла речь выше, - но и субъективно человеческую. Среди многих измышлений, адресованных марксизму, есть и упрек в невнимании к психологии человека. Между тем еще Плеханов сказал, что "...для Маркса проблема истории в известном смысле была также психологической проблемой..." И, конечно, в том "материалистическом объяснении всех сторон жизни", которое дал марксизм, нашла свое место и "субъективная сторона этой жизни... психологическая сторона, "человеческий дух", чувства и идеи людей"1. "Душа" героизма имеет решающее для него значение. Решающее - в самом прямом смысле этого слова: нет и не может быть героической практики вне и без героического сознания. Только сознание, превращая необходимость в свободу, зовет героя на подвиг; только передовая идея делает подвиг полезным; только глубокое понимание объективных законов жизни сообщает подвигу черты максимальной действенности; и только предельная мобилизация всех духовных и душевных сил обеспечивает этой действенности ее наиболее высокую форму - победу героя в его смертельной схватке с врагом.

Потому идею, овладевшую массами, мы считаем материальной силой; потому так ревниво оберегаем чистоту нашего мировоззрения; потому говорим вслед за Горьким: человек начинается с мысли; пото-


--------------------------------------------------------------------------------

1 Г. В. Плеханов, Избранные философские произведения, т. II, Госполитиздат, М. 1956, стр. 171.



стр. 30


--------------------------------------------------------------------------------

му вместе с ним "человека нового человечества" называем "человеком миропонимания".

Значит, героизм начинается с души? Значит, вначале было слово? Да, это бесспорно так. Но бесспорно и то, что вначале было дело. Бытие определяет сознание. Душевное величие масс как предпосылка их героических деяний расцвело в условиях социализма, после того как был уничтожен мир, уродующий человека. Значит, героизму души в свою очередь должен был предшествовать героический подвиг социалистической революции.

Но если вначале было слово и вначале было дело - значит, мы пришли к совершенно очевидному противоречию. Да, но существующему не только в логике наших рассуждений, а в реальной действительности. Социалистическую революцию должны совершить люди, сформировавшиеся в условиях капиталистического уклада. Потому - эти люди, что массовая революция невозможна без участия масс. И еще больше потому, что никаким иным способом невозможно свергнуть господствующий класс, но и потому, что свергающий класс только в революции может сбросить с себя всю старую мерзость и стать способным создать новую основу общества"1.

Что же получается? Нетрудно заметить, что мы подошли к проблеме, которая казалась в свое время неразрешимой, - проблеме зависимости сознания от обстоятельств и обстоятельств от сознания. Вспомним, что даже великое реалистическое искусство превосходно показало, как человека создает среда, и значительно скупее показало, как человека создает его сопротивление среде, как он, преодолевая власть обстоятельств, поднимается над собственной ограниченностью.

Это "чудо" победы сознания над бытием, как и многие другие чудеса, утратило в учении марксизма свой сверхъестественный оттенок и приняло в советском обществе вполне материальное обличие - массового героизма.

"...обстоятельства в такой же мере творят людей, в какой люди творят обстоятельства"2, - сказали К. Маркс и Ф. Энгельс и, отвечая на затруднения французских просветителей, разъяснили самый "механизм" этого диалектического взаимодействия. "Совпадение изменения обстоятельств и человеческой деятельности может рассматриваться и быть рационально понято только как революционная практика"3, - писал Маркс в тезисах о Фейербахе.

И еще отчетливее в другом месте: "Как для массового порождения этого коммунистического сознания, так и для достижения самой цели необходимо массовое изменение людей, которое возможно только в практическом движении, в революции..."4.


--------------------------------------------------------------------------------

1 К. Маркс и Ф. Энгельс, Сочинения, т. 3, стр. 70.

2 Там же, стр. 37.

3 Там же, стр. 2.

4Там же, стр. 70.



стр. 31


--------------------------------------------------------------------------------

Применительно к конкретным вопросам политической борьбы эту идею обстоятельно развил Ленин. О двух фактах этой борьбы нельзя не напомнить: они имеют самое прямое отношение к нашей теме. Первый из них - столкновение с экономистами и рабочедельцами. Ленин осуждает их преклонение перед стихийностью рабочего движения, умаление роли "сознательного элемента" и их предположение, что рабочие могут, не выработав себе самостоятельной идеологии, вырвать "из рук руководителей свою судьбу". "Но это глубокая ошибка"1, - замечает Ленин.

Если в только что приведенных словах Ленин протестует против недооценки роли сознания, то немного ниже он ту же мысль поворачивает для убедительности и другой стороной: он протестует против переоценки роли "обстоятельств". Утверждение авторов "экономического" письма, "...что никакие усилия самых вдохновенных идеологов не могут совлечь рабочего движения с пути, определяемого взаимодействием материальных элементов и материальной среды", Ленин считает совершенно равносильным "...отказу от социализма..,"2. Итак, преклонение перед "материальной средой" (обстоятельствами) и умаление сознания (воспитания) равносильно для Ленина отказу от социализма. Вот почему весь пафос "Что делать?", этой программной ленинской работы, написанной в преддверии революции 1905 года и зовущей к революционному делу, в том, чтобы разъяснить, убедить, внушить: "Без революционной теории не может быть и революционного движения", "...роль передового борца может выполнить только партия, руководимая передовой теорией"3.

А вот другой факт, "...наши противники не раз говорили, - пишет Ленин уже после Октябрьской революции, - что мы предпринимаем безрассудное дело насаждения социализма в недостаточно культурной стране. Но они ошиблись в том, что мы начали не с того конца, как полагалось по теории (всяких педантов), и что у нас политический и социальный переворот оказался предшественником... культурному перевороту"4.

И - развивал эту мысль Ленин в другой статье - "если для создания социализма требуется определенный уровень культуры... то почему нам нельзя начать сначала с завоевания революционным путем предпосылок для этого определенного уровня, а потом уже, на основе рабоче-крестьянской власти и советского строя, двинуться догонять другие народы"5. И еще: "Для создания социализма, - говорите вы, - требуется цивилизованность. Очень хорошо. Ну, а почему мы не могли сначала создать такие предпосылки цивилизованности у себя, как изгнание помещиков и изгнание российских капиталистов, а потом уже начать движение к социализму?"6.


--------------------------------------------------------------------------------

1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 5, стр. 354.

2 Там же, стр. 356.

3 Там же, стр. 341,342.

4 Там же, т. 33, стр. 435.

5 Там же, стр. 438.

6 Там же, стр. 439.



стр. 32


--------------------------------------------------------------------------------

Итак, если в первом случае Ленин отстаивал права сознания, без которого невозможен успех дела, то во втором случае он защищал необходимость революционного дела, без которого невозможен расцвет культуры. А всем вместе (разумеется, эти факты приведены здесь лишь как пример, а не как исчерпывающий обзор суждений Ленина по этому вопросу) он учит нас той диалектике сознания и практики, души и дела, индивидуального и социального, без которой нельзя понять гениальный тезис о самоизменении человека в процессе изменения мира и без которой нельзя постигнуть героическое искусство со всеми его вытекающими из этого диалектического взаимодействия человека и мира, сложными и тонкими переплетениями идеального и реального, массового и исключительного, обыкновенного и необыкновенного, утверждающего и разоблачающего. Материальная основа этой диалектики - вполне реальный процесс революционного переустройства мира, в котором и осуществляется это "соединение социализма с рабочим движением" (Ленин).

Велик и глубок новаторский смысл этого соединения самой благородной идеи, которую когда-либо создавало человечество, с самым широким движением масс. Лучшее, что есть в человеке как индивиде - его ум, его сердце, его активность, - слилось с лучшим, что есть в человеке как члене общества - его способностью быть частицей великого целого, быть участником общей, коллективной борьбы за счастье всех. И слилось закономерно. Капитализм "...неизбежно разрывает всякую "связь рабочего со старым обществом, с определенным местом и определенным эксплуататором, объединяет его, заставляет мыслить и ставит в условия, дающие возможность начать организованную борьбу"1.

Но, заставив мыслить, социальная закономерность вместе с тем оберегает ум человека от бесплодной работы вхолостую. Когда "...наступает период непосредственной политической деятельности "простонародья"... просыпается мысль и разум миллионов забитых людей, просыпается не для чтения только книжек, а для дела, живого, человеческого дела, для исторического творчества"2. Это живое человеческое дело пробуждает не только разум миллионов, но и их чувства. Вначале это частные, порою даже мелкие тревоги и заботы о своих нуждах - о штрафах, расценках, оплате сверхурочных. Но, обеспечивая жизненную неодолимость этой борьбы, они постепенно в ходе ее оттесняются классовой солидарностью, заботой о соратнике, тем же нравственным пафосом исторического творчества, для которого напряженно бьется мысль.

То, что с объективной точки зрения выглядело как историческая необходимость "начать", с субъективной - принимает форму неудержимого и в то же время свободного, согретого высокой гуманистической моралью, освещенного высокой передовой идеей стремления к


--------------------------------------------------------------------------------

1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 1, стр. 282.

2 Там же, т. 10, стр. 228.



стр. 33


--------------------------------------------------------------------------------

действию. А уже в ходе этого действия и под его влиянием формируются те психологические и характерологические черты героической личности, которые в своей живой, многообразной, страстной, мощной, волевой, органической целостности и создают неотразимое и неповторимое обаяние героического характера.

Итак, не наше субъективное желание увидеть положительным героя, а объективное содержание его исторического дела определяет его духовный облик. История требует от него могущества, и он проявляет его. Он совершает неимоверно трудный подвиг революции. Он подымает и увлекает на этот подвиг миллионные массы. Он достигает неведомой ранее действенности героизма, даже самую смерть свою отказываясь признать вершиной самопожертвования. Он, наконец, идет в атаку на самого себя, чтобы в терзаниях и муках добиться самого трудного: выйти за свои пределы.

Но, отвечая целям истории (ср. у Энгельса: эпоха нуждалась в титанах), героическое и порождено историей (...и она их породила).

И потому так всеобъемлюще и вместе с тем так жизненно его могущество, что в нем воплощается самый глубокий смысл социалистической эпохи. Ее смысл в том, чтобы раскрепостить скованные классовым обществом могучие силы человечества и создать новые стимулы для его творческой энергии. Через все работы Ленина советской поры проходит мысль - даже не мысль, а мысль и чувство в их едином страстном пафосе - о социализме как гигантском взрыве тысячелетиями придавленного гения народа. Вот почему мы с полным основанием можем использовать как обобщающую одновременно и метафорическую и предельно точную характеристику эпохи слова В. И. Ленина: "Раньше весь человеческий ум, весь его гений творил только для того, чтобы дать одним все блага техники и культуры, а других лишить самого необходимого - просвещения и развития. Теперь же все чудеса техники, все завоевания культуры станут общенародным достоянием, и отныне никогда человеческий ум и гений не будут обращены в средства насилия, в средства эксплуатации. Мы это знаем, - и разве во имя этой величайшей исторической задачи... не стоит отдать всех сил? И трудящиеся совершат эту титаническую историческую работу, ибо в них заложены дремлющие великие Силы революции, возрождения и обновления"1.

Эти великие силы революции, обеспечивающие свершение титанической исторической работы, и есть то, что в своем "человеческом" воплощении образует могущество нашего героя.

Таким образом, героизм не просто один в ряду других, хотя бы и важный и существенный признак советского общества; он выражает самую суть советского общества, самую основу его бытия - закон формирования нового человека и построения им коммунизма "через нельзя" возведенных на его пути преград.


--------------------------------------------------------------------------------

1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 26, стр. 436 - 437.



стр. 34


--------------------------------------------------------------------------------

" - Это невозможно, - сказал седой военспец, - нет, это невозможно. Подумайте, южная зима, лавины легко срываются, троп нет, дорога разрушена на четырнадцать километров, лошади не одолеют кручи. А люди, как они обмундированы, уж никак не для такого похода. Нет, это положительно невозможно, даже теоретически...

Киров взглянул на карту. С ее пересеченных цветными карандашами условных пространств вставала белая, почти пушистая стена, безмолвно уходящая в небо на две тысячи восемьсот метров. Она называлась перевалом Мамисон. Его следовало во что бы то ни стало перейти, чтобы кончить жалкое владычество грузинских меньшевиков, и перейти как можно скорей.

Он усмехнулся:

- Теоретически невозможно, а коммунистически возможно"1.

"Коммунистически возможно", - отвечала партия всем ее врагам, пытающимся помешать ей строить социализм. И эту закономерность истории, превращающую "коммунистическую возможность" в действительность, мы в ее "человеческом" воплощении и называем героизмом.

В таком социальном ранге героическое еще никогда не выступало. В этом - историческое новаторство советского героизма. В этом - истоки художественного новаторства выросшей на его основе советской героической литературы.

5

Надо точно представить себе суть и объем этого новаторства. Оно не в том, разумеется, что героическое вообще не существовало в искусстве прошлого и присуще только советской литературе как ее исключительная черта, которая "вырывает глубочайшую пропасть между литературой восходящего революционного класса... и предшествовавшей ей литературой". "Искусство прошлого не создало, да и не могло создать подлинно героических образов", - утверждал много лет назад Е. Добин, автор процитированной нами статьи. Романтическая литература обильна героями, но она "не была правдивым воплощением реальной действительности". Реалисты законно отказались от этих ходульных персонажей и обратились к "среднему человеку", но это обращение должно было привести к отказу от героев. Ибо "что общего было, - спрашивал критик, - у Акакия Акакиевича Башмачкина с героизмом?" Конечный вывод этой статьи гласил: искусство прошлого оказалось не в состоянии решить дилеммы массы и героя, романтического героизма и антигероического реализма; только социалистический реализм снимает эти противоречия и утверждает в литературе героическое начало2.


--------------------------------------------------------------------------------

1 Н. Тихонов, Это - революция, в кн. "Сергей Миронович Киров в художественной литературе", Гослитиздат, Л. 1937, стр. 187.

2 См. Е. С. Добин, Героика масс и оптимизм борьбы, в кн. "В спорах о методе", Ленинградское областное издательство, 1934, стр. 37 - 41.



стр. 35


--------------------------------------------------------------------------------

Ошибочность этого вывода, отражавшего характерное для той давней поры одностороннее представление о классической литературе, была отмечена тогда же. "Реализм отнюдь не отказался от изображения героев", - возражал другой критик и рядом конкретных примеров из произведений Пушкина, Лермонтова, Л. Толстого доказывал и фактическое существование в реалистической литературе прошлого героических мотивов, и высокий художественный уровень их разработки1.

Тем более не дискуссионным является этот вопрос сейчас. Подобно тому, как героическое в жизни отнюдь не может быть приурочено к какому-нибудь одному определенному периоду истории, как это полагал Гегель, а является одной из обязательных форм человеческой деятельности, сопутствующей в разном объеме и значении всему историческому процессу, так и героическое в искусстве встречается не "только в первобытные и младенческие эпохи" (Тэн), а и во времена развитого художественного творчества. Конечно, разные исторические этапы героического искусства существенно отличны один от другого. Но в той или иной форме и степени тенденции героизма были свойственны всем основным направлениям, в том числе и критическому реализму. Пусть критический реализм зачастую принужден был в поисках героического материала обращаться к прошлому, как это сделал Гоголь в "Тарасе Бульбе". Пусть героическое в классической русской литературе зачастую утверждалось романтическими методами, как это было в "Мцыри", или принимало даже демонстративно подчеркнутую антигероическую форму, как это произошло с толстовским Тушиным, - все равно оно существовало в искусстве прошлого, и рассматривать героическое начало как исключительную и монопольную собственность советской литературы - значило бы допустить грубое искажение истины.

Неверно было бы также сводить все новаторство героического начала советской литературы к его большей распространенности.

Разумеется, удельный вес, число героических образов в литературе социалистического реализма значительно больше, чем в любой иной литературе. Но, при всей важности этого количественного признака, и он не передает всего своеобразия героического в советской литературе. В том-то и дело, что эпоха массового героизма даровала своему искусству не только героические темы, сюжеты, характеры и мотивы в изобилии и разнообразии, неведомом прежним эпохам, но и нечто значительно более важное - новый взгляд на человека вообще. И вот эта новая концепция личности, исходящая из повышенных - героических - критериев оценки человека, его возможностей, обязанностей, места в обществе, роли в истории, и определяет новаторство советской героической литературы.

После всего сказанного выше нетрудно понять сущность этой концепции. Героическое в ней несводимо к обиходному употреблению слова "герой" в смысле наивысшей похвалы всем сторонам характера и деятельности человека, а слово "концепция" не означает намерения


--------------------------------------------------------------------------------

1 См. Н. Свирин, В галерее героев, там же.



стр. 36


--------------------------------------------------------------------------------

применить эту похвалу ко всем без исключения советским людям в их сегодняшнем виде. Отражая главное в нашей эпохе - величие раскованных социализмом титанических сил народа, - героическая концепция провозглашает величие могучего советского человека.

Задумав в 1916 году издать серию книг для юношества, "содержащую биографии великих умов человечества", Горький объяснил это свое начинание стремлением научить людей героизму. Чему же конкретно хотел Горький научить? Пониманию того, что человек "является создателем и владыкой мира, что на него падает ответственность за все несчастия на земле и его же заслугой является все, что есть доброго в жизни"1.

Создатель и владыка мира - таким видит человека Горький, постигая и обобщая его реально возникшие в революционную эпоху черты, и таким - великим и могучим - предстает он в искусстве, вырастающем на основе героической концепции личности.

Но представление о могучем человеке, - могут возразить нам, - было известно и до социалистического реализма. Разумеется. Наше представление отличается двумя важными особенностями. Прежде представление о могучем человеке формировало концепцию героической личности. Мы же говорим о героической концепции личности. Разница огромная. Концепция героической личности - это то или иное (разное у разных художников и исследователей) понимание именно героев как особой категории людей, четко (или недостаточно четко, - дело не в удачности той или иной формулировки, а в намерении ее автора) отграниченной от всех иных. Героическая концепция личности тем и отличается, что она решительно отказывается выделить - по какому бы то ни было предварительному цензу - особую группу героев и считает героизм перспективой, возможной для каждого человека. Из этого и проистекает новое значение героического для нашей литературы. Героизм, понятый как единая для всех тенденция развития, приобретает особый социальный, этический и эстетический смысл: он становится мерой каждого человека (именно мерой, а не уже достигнутым им результатом), принципом его оценки - оценки не обязательно похвальной, но, возможно, и осуждающей. Поэтому, если концепция героической личности ограничивает героическое в искусстве кругом героических образов, то героическая концепция личности, напротив, резко разрывает этот круг и распространяет сферу своего влияния на всю литературу.

Вот в каком смысле говорилось выше о том, что даже очень большое число героических образов не исчерпывает героического в нашей литературе. Оно как исходный пункт в трактовке человека, как нравственный и эстетический кодекс художника, как его публицистический пафос, как лирическая и поэтическая стихия присутствует в каждой книге (если, разумеется, ее автор осуществляет в своем творчестве эту именно концепцию личности, что отнюдь не автоматически дано


--------------------------------------------------------------------------------

1 М. Горький - Г. Дж. Уэллсу, "Вопросы литературы", 1957, N 1, стр. 179.



стр. 37


--------------------------------------------------------------------------------

каждому писателю Советского Союза) независимо от ее замысла - патетического или обличительного, независимо от ее материала - возвышенного или "низкого", независимо от ее жанра-сатиры или оды, независимо от ее героя - положительного или отрицательного.

Таким образом героическое в советской литературе шире героической темы и героических образов. В том-то и состоит самая суть новаторства героического начала в советской литературе, что оно поднялось над этим первым горизонтом залегания художественного пласта - его темой, его действующими лицами - и перешло в философско-эстетический план - общей концепции человека в мире. И с высот этой концепции, присущей нашему искусству, как его подпись, равно поставленная под портретами ангелов и демонов, оно может свободно - в зависимости от жизненного опыта, симпатии, вкусов, интересов и особенностей дарования писателя - реализовать себя любым способом, как негативным ("Жизнь Клима Самгина", "Тихий Дон" и др.), так и позитивным ("Разгром, "Чапаев", "Как закалялась сталь" и великое множество книг, создавших классические положительные образы наших современников).

Однако позитивному способу, то есть образу положительного героя, принадлежит в литературе социалистического реализма особая роль. Именно он способен не только с предельной резкостью и бескомпромиссностью утвердить героические критерии оценки человека- это как раз доступной образу отрицательному, но и сделать большее: полно, обоснованно и наглядно показать глубокие исторические корни нового героического характера. И в этом реализме нашей героической концепции - ее вторая новаторская черта. Чтобы понять масштаб такого новаторства, оглянемся на мгновение назад. Если бы оказалось возможным собрать вместе и охватить единым взглядом все, что узнало о человеческом сердце искусство - человековедение за свою многовековую жизнь, это знание потрясло бы нас своей необъятностью. Мы знаем, как человек борется, страдает, трудится, любит, ненавидит, ревнует, сознает, разрушает, воюет, завидует, накопляет, мечтает... Мы знаем также, что истина этих страстей и чувствований - исторически конкретна; они предстают перед нами каждый раз по-новому, - в иных формах быта, складе мышления, строе верований и убеждений, характере взаимоотношений.

Итак, мы знаем о человеке все. Знаем ли мы, что такое человек? Кто он такой? Трагический пленник рока античной драматургии; верный вассал средневекового эпоса; титан Возрождения; классицистический подвижник долга; носитель Разума в Просвещении; "чувствительный" герой сентиментализма; бурный гений романтиков... Каков он? Он низок или благороден; велик или ничтожен; он может быть одновременно мудрецом и плутом или гений и злодейство несовместимы; он неизменен от рождения до могилы или он пластичен как воск; он целостен и гармоничен или раздираем внутренними борениями? Противоречивость этих и бесконечного множества других ответов, казалось бы, ставит под сомнение их достоверность. Разве могут быть

стр. 38


--------------------------------------------------------------------------------

истинными два суждения, взаимоисключающие друг друга? Одно из двух: либо солнце вращается вокруг земли, либо земля вращается вокруг солнца. Кто прав в своем понимании человека - Рабле с его идеальными образами великанов или Гоголь с его ничтожно жалкими небокоптителями, Байрон с его метущимся бездомным скитальцем Чайльд-Гарольдом или Гончаров с его окаменевшим в своей неподвижности Обломовым? В том-то и дело, что все они правы. И сама противоречивость, а порою и резкая враждебность этих художнических суждений о человеке - неизбежный результат их истинности. Ибо нет в литературе единого, неизменного, раз навсегда добытого и годного для всех веков, всех народов, всех классов ответа на вопрос - что такое человек; нет и не может быть.

"Каждому гению первой величины свойственно создавать образец человека. Все они приносят в дар человечеству его портрет... Портреты человечества, оставленные ему как бы на прощанье этими странниками, поэтами, редко бывают прикрашены, они всегда точны и отличаются глубоким сходством"1. К этим словам Гюго следует добавить, что этот оригинальный и точный портрет человечества гений создает, разумеется, не по собственной прихоти, а повинуясь объективной правде прототипа и объективным задачам искусства, выдвинутым перед ним эпохой.

И когда глубоким сходством на этом портрете отмечены самые коренные, самые типические черты его реального прототипа, тогда созданный гением "образец человека" предстает перед нами как высшая победа искусства - "великий образ современности" (Бальзак). Эти великие образы современности, соединив в себе правду века, в лоне которого были зачаты, и правду всечеловеческого сердца (Бальзак), обладают особенным художественным долголетием (их "существование... становится более длительным, более несомненным, чем существование поколений, среди которых они рождены"2), но и требуют особенно смелого и последовательного новаторства. И понятно: ведь за ними стоит глубокое новаторство истории, неизвестное даже самым великим предкам. Вот в чем эстетическое значение того призыва к современности - в широком смысле этого слова, - с которым обращается партия к советским писателям. Вне современной темы искусство социалистического реализма не выполнит своего исторического назначения - сказать правду об эпохе социализма. И, измеряя советскую литературу этой наиболее требовательной мерой искусства, мы вправе сказать, что открытая ею истина о герое своего времени вышла за пределы бытовой правды века и психологической правды сердца и воплотилась в новаторском образе современности. В этом - вклад советской литературы в мировое искусство: отражая основные закономерности развития общества и человека, она углубила реализм (именно реализм, а не только правду, которая в высшей степени присуща возвышенным образам


--------------------------------------------------------------------------------

1 В. Гюго, Собр. соч. в 15-ти томах, т. 14, Гослитиздат, М. 1956, стр. 279.

2 О. Бальзак, Собр. соч. в 15-ти томах, т. 1, Гослитиздат, М. 1951, стр. 5-



стр. 39


--------------------------------------------------------------------------------

античности, Возрождения, классицизма, романтизма, критического реализма) положительного героя и тем продвинула вперед решение задачи, едва ли не менее всего разработанной в искусстве прошлого.

Выражая в наиболее всеобъемлющей и заостренной форме новаторскую суть советского общества, советского человека и советской литературы, героическая концепция не могла не оказаться в центре сегодняшней борьбы. Зарубежные противники социалистического реализма пытались нанести ей удар обвинением в лживости. И главное направление этого удара по жизненному центру нашей героической концепции - ее демократической сущности. Разумеется, наши противники не оспаривают самый факт существования героического в природе; они только решительно отказываются признать за "каждым" право на него. И какое безнадежное эпигонство обнаруживают они здесь (как и везде, впрочем)!

Свыше полувека тому назад Горький опубликовал свою поэму "Человек" (1904), едва ли не первую в истории социалистического реализма "декларацию" героического. Восхищаясь Человеком, мятежным, трагически прекрасным, величественным, гордым, свободным и безгранично могучим, Горький восклицал: "Хочу, чтоб каждый из людей был Человеком". Реакционный критик и публицист Д. Философов, подвергнув все в поэме осмеянию и обличению, с наибольшим сарказмом обрушился на ее героя - "страдающего манией величия человека". И очень показательна мотивировка этого скорее медицинского, нежели эстетического заключения. Оказывается, величие героя поэмы признано не подлинным, а маниакальным именно потому, "что это не сверхчеловек, а просто Человек, правда, с большой буквы, но ничем существенно не отличающийся от окружающих его. Как генерал, он стоит выше и впереди других, но, - возражает Д. Философов с неотразимой, по его мнению, убедительностью, - пути к генеральству никому не заказаны, и генералом может стать всякий офицер.

И вот этот генерал начинает кичиться, и зрелище такого бахвальства воистину нестерпимо"1.

Вот именно это зрелище "просто человека", который упорно отстаивает свое право на героизм, нисколько не смущаясь при этом тем, что пути к его душевному "генеральству" никому не заказаны, нестерпимо и для сегодняшних аристократов духа. С нескрываемым раздражением пишет югославский журнал "Книжевност", что советская литература пытается "...силой всадить в голову обычного среднего человека антигуманистический миф и комплекс героя, героизма, передовой положительной личности, являющейся, по сути дела, послушным автоматизированным существом.. ,"2.

Правдивость, а не маниакальность и не мифичность наших героических образов подтверждается исторической обусловленностью и жизненной реальностью породившего их массового героизма, факт


--------------------------------------------------------------------------------

1Д. Философов, Слова и жизнь, СПб, 1909, стр. 43.

2 Цит. по статье Р. Володиной "Правда и неправда", "Литературная газета",. 7 января 1958 года.



стр. 40


--------------------------------------------------------------------------------

которого не подлежит ни малейшему сомнению. Но самые очевидные факты вряд ли смогут переубедить тех, кто в этом остром споре об историческом разуме и культурной миссии простого человека, - а именно здесь проходит сегодня передний край идеологического фронта, - на стороне наших классовых врагов. "Разум - достояние немногих, нельзя искать разума в массах". "Культура - создание немногих, высокоодаренных людей", - эту буржуазную "теорию" культуры Горький назвал нищей еще четверть века тому назад1 и примерно тогда же очень хорошо объяснил ее политическое назначение. "Мещане всегда играли и теперь играют на понижение действительной цены рабочего человека. Мещанин ищет в человеке прежде всего дурных сторон, они полезны мещанству - оно "морально" оправдывает ими свою власть над людьми труда. Трудовой народ для буржуазии - стадо идиотов, негодяев"2, - писал Горький, употребляя и здесь понятие "мещанин" в своем, специфически горьковском философско-этическом его истолковании. И пусть не говорят сегодняшние мещане, объявляющие мифологией все, созданное свободным трудовым народом, что они далеки от намерения "морально" оправдывать власть буржуазии. Это не имеет значения. Мы готовы поверить, что у некоторых из них отсутствует осознанное стремление "играть на понижение действительной цены рабочего человека". Согласны, они делают это неосознанно, не понимая истинного смысла героического труда народа. Но от этого они все равно не перестают быть мещанами. Ибо мещанин, в частности, потому и мещанин, что "героическое непонятно ему..."3.

На борьбу с мещанином - борьбу бескомпромиссную, безоговорочную, беспощадную, безоглядную - зовет героический человек советской литературы и этим привлекает на себя огонь врага и завоевывает нашу любовь.


--------------------------------------------------------------------------------

1 См. М. Горький, Собр. соч. в 30-ти томах, т. 25, стр. 227.

2 Там же, стр. 11.

3 Там же, т. 23, стр. 344.



стр. 41