Во Франции идет напряженная борьба всех подлинно демократических сил против открытого наступления империалистической реакции. Как всегда, художественная литература отражает процессы, происходящие в стране.

Для лучшего понимания настоящего, полезно сопоставить его с недавним прошлым и, может быть, более широко, детально и верно уяснить себе действительное значение, действительный идейно-политический смысл некоторых заметных явлений в современной французской литературе, их философского содержания и эстетических особенностей.

Одним из таких явлений, несомненно, является и сама фигура писателя Луи-Фердинанда Селина, и отношение к нему французской литературной общественности. Этот писатель, вызвавший большой шум своим первым романом "Путешествие на край ночи" и пьесой "Церковь" (1933), в послевоенные годы по весьма важной причине ушел из литературно-общественной жизни и скрывался в тени; в 1957 году он вдруг выступил с новой книгой "Из замка в замок", вновь вызвавшей большой шум.

Коммунистическая печать со всей ясностью оценила эту книгу как проявление петэновско-фашистского реваншизма. Но часть либеральных газет и журналов, не пытаясь отрицать того, что отрицать невозможно, все же высказалась в пользу Селина. В этом смысле очень характерна статья известного критика Робера Кемпа в "Нувель литерер". Он писал, что, когда читаешь последнюю книгу Селина, "кажется, будто полощешь рот помоями или госпитальными гнойными нечистотами". Но все же он призывал оправдать Луи-Фердинанда Селина. Да, писал критик, это писатель грубый, циничный, бесстыдный, грязный, исполненный ненависти к людям и миру. Да, он человек не только бесчестный, но и преступный. Я сам его терпеть не мог, я выступал против него, требовал для него суровой кары. И он меня ненавидит и презирает, он упомянул обо мне в этой книге, перечисляя негодяев. Все так. Но, прочитав "Из замка в замок", я стал добрее к Селину. Посмотрите, как страдает этот "необыкновенно сильный артист, утонченный ум"! Ведь "он ненавидит не только меня и вас, он ненавидит и самого себя"! Давайте же смягчим наше отношение к нему и отпустим ему его грехи.

В то время, когда газета "Нувель литерер" печатала это добросердечнейшее воззвание, Селин, посмеиваясь над своими заступниками, изъяснялся в интервью, данном корреспонденту газеты "Экспресс".

стр. 111


--------------------------------------------------------------------------------

"Чего вы ждете от вашей новой книги?" - спрашивал корреспондент. "Аванса из кассы издательства Галлимар", - издевался в ответ страдалец Селин. "Чего вы хотите, во что верите?" - "Я верю в ненависть и смерть".

Селин не пошел ни на малейшие уступки. Он не усомнился в своем праве проповедовать ненависть, особенно к людям, верящим в лучшее будущее и борющимся за него, в своем праве чернить человечество и призывать на него смерть. Эта непоколебимость Селина в сравнении с слабостью и уступчивостью его "критиков" - вещь, конечно, примечательная.

В чем же состоят грехи Селина? И что написано в его последней книге? Разобраться в этом тем легче, что "Из замка в замок" - нечто вроде автобиографической публицистики.

"Я глубоко несчастлив, - рассказывает Селин, - я вынужден укрываться от врагов, забиваться в норы и щели, чтобы не погибнуть совсем, чтобы спрятать от злых негодяев, окружающих меня со всех сторон, мою жену, единственного на свете любимого человека. Всякое жилище становится для меня замком, крепостью и в то же время тюрьмой. Все за стенами ненавидят меня и хотят обобрать до нитки, уморить голодом. А я готов в любую минуту защищаться, как затравленный зверь, рвать в клочья всех, кто за стеной".

Почему же так случилось? Когда это началось? Селин рассказывает это и называет дату: он страдает именно с тех дней, когда французская армия, соединившаяся с разрозненными прежде силами Сопротивления, воспользовалась ослаблением гитлеровцев, терпящих поражение на советском фронте, и, поддержанная десантом союзных войск, погнала оккупантов и начала освобождать Францию. Тут-то, во время торжества французского народа, и началась черная беда для Селина.

Раньше было не так! Он жил на парижской улице Норвен в обычном доме, а не в крепости-тюрьме. Не надо было никого бояться, - его боялись. Не надо было прятаться от людей, - многие тысячи людей прятались от него и его приятелей-гестаповцев. Как свободно и дружелюбно общался он с Абецом, Лавалем, с самим Петэном, де Бриноном... И литературная работа спорилась. Взять хотя бы его публицистические произведения, опубликованные в эти годы. Легко, как бы между делом, писал Селин о необходимости казнить французских патриотов, расправляться с партизанами, передушить всех евреев только за то, что они евреи. И читатели у Селина были отличные: появление его книг, широко разрекламированных немецкой и французской фашистской пропагандой, совпало с началом массовых арестов, пыток, казней. Врачебная практика Селина (Селин - врач) также не заставляла желать ничего лучшего: он стал лечащим врачом Петэна, Абеца и прочих.

И вот вся эта вольготная жизнь кончилась. 1042 французских военных преступника убежали от французского народа, воодушевленного жаждой национального освобождения. Куда бежать? Конечно, в Германию, за спины гитлеровских солдат.

стр. 112


--------------------------------------------------------------------------------

Селин прибывает в свой первый замок. Это Зигмаринген в Шварцвальде, старинный замок Гогенцоллернов. Гитлеровские хозяева не слишком-то ценят прошлые услуги коллаборационистов, ставших ненужной обузой. Впрочем, самим гитлеровцам приходится очень туго. Поэтому, кто из беженцев поважнее, вроде Лаваля, тому еще доступен кое-какой комфорт, прочие живут скверно. А те, кого поселили в гостинице, тем уже почти и невыносимо. Даже уборных не хватало, жалуется Селин, а желудки расстроены, пища была скверная, да и авиабомбы вызывали нервные диспепсии ("медвежью болезнь") у этих трусов, бывших такими храбрецами под защитой эсэсовцев.

Мы пропустим в нашем пересказе омерзительные сцены кишечных и половых эксцессов (Селин, по-видимому, считает их важным аргументом в своем грязном споре и пишет об этом десятки страниц). Возможно, что описание жизни 1042 бежавших от своего народа предателей точны, но они производят впечатление уродливого вымысла, тем более что Селин временами просто бредит, сплетая чудовищные образы действительности с фантастическими видениями. Замок Гогенцоллернов - это лодка Харона, в ней мертвецы. Да и в домах и на улицах города нет жизни в обычном человеческом смысле этого слова. В гостинице, по лестницам которой из лопнувших канализационных труб льются потоки нечистот, человек в белом халате с ножом хирурга в руке готовится оперировать лежащего на кровати больного. Но это не хирург, а самозванец, он сумасшедший, он попросту зарежет доверившегося ему человека. В привокзальном ресторане под бешеный визг радиолы беременные на девятом месяце женщины обнимаются с военными и предаются самым чудовищным видам разврата. Всем совершенно ясно, что окончательная катастрофа не за горами; тем большей жутью веет от того безжизненного автоматизма, марионеточной регулярности, с которой вишисты продолжают выполнять функции "государственного аппарата".

Садистически наслаждаясь мертвечиной и тлением, Селин стирает грани между бредом и действительностью для того, чтобы сказать: весь мир таков, как этот мирок зигмарингенцев; весь мир - гниющая куча человеческого мяса; весь мир - это бред, и всякое иное отношение к жизни, к людям есть худшая пошлость, глупость, мерзость. Все это написано еще невиданным в литературе нечистоплотным языком.

Попав в этот "замок", Селин начинает оценивать и переоценивать все вокруг себя. Всюду - враги. Враги - французы, которым вновь принадлежит Франция. Враги - немцы; теперь Селин дает волю своей шовинистической ненависти к ним, "тупым бошам", "недочеловекам"; они ведь побеждены, они оказались слабы, - и Селин выливает на их головы потоки ругательств в истинно расистском духе. Петэн и все вишисты тоже враги, - они не удержались у власти, они больше едят, чем Селин, у них лучшие помещения, они богаче и проч., и проч. Все они мелочь и негодяи, все перегрызлись между собою; писатель-коллаборационист Шатобриан бьет Абеца за то, что тот фальшиво насвистывает мелодию.

стр. 113


--------------------------------------------------------------------------------

Селин не жалеет, что он был "коллабо", то есть сотрудничал с оккупационными властями, - он продолжает твердить, что надо было служить гитлеризму, "другого выхода не было", "в этом была единственная надежда" - надежда на то, что кончится переживаемая с начала XX века "проклятая полоса истории". Беда лишь в том, что "дело" не доведено до конца: не всех, кого хотели, зарезали! Теперь, может быть, его самого, Селина, повесят, как предателя. Ну и пусть, он не лучше других... Впрочем, нет, он лучше, но только потому, что он знает и говорит: жизнь несерьезна и мерзка, в конце ее все равно стоит смерть, человек вообще дрянь, и я сам дрянь, и это сознание есть лучшее, на что способен человек...

Так или иначе, но когда французская армия перешла границы Германии, Селин, при всем презрении к жизни, бежал, спасаясь от справедливого возмездия. Он в Дании, и там его второй "замок" - интернирование в тюрьме, закончившееся выдачей военного преступника французским властям.

Шесть лет тюрьмы, и вот Селин на свободе, в Париже. Нет уже квартиры на улице Норвен, она занята другими жильцами, а имущество Селина исчезло, пока он скитался вместе со своими гитлеровскими приятелями. Он беден. И кто в этом виноват? Все те же "агенты". Писатель "Тартр" (нетрудно понять намек) был когда-то его учеником и последователем, и вот теперь - только благодаря тому, что участвовал в движении Сопротивления - он на коне, он богат, а Селин под копытами коня, он нищий, нищий... Но погодите, он все скажет, он крикнет, что Тартр такой-сякой! И бывшие друзья-единомышленники не лучше: вот Селина, небось, посадили в тюрьму, а Жюль Ромен и Саша Гитри живут себе в почете.

Имена, длинные списки имен, иногда едва измененных, а часто и неизмененных вовсе. Ругательства, непристойные клички. Все враги!

Селин добровольно удаляется в свой последний "замок" в Медоне. Медон - предместье Парижа, невысокий холм, покрытый садами, на берегу Сены. Когда-то в Медоне был расположен один из самых прекрасных французских замков; но теперь лишь на старинных гравюрах и планах XVIII века можно любоваться его архитектурой, самого же медонского замка давно нет: еще во время франко-прусской войны немцы превратили его в развалины.

Небольшой дом в глубине сада, за высокой железной оградой, похожий на многие другие дома Медона, ничем не напоминает замка. Однако Селин, хозяин этого дома, не называет его иначе, как замком. Он живет, как в осажденной крепости. Спущенные с цепи огромные псы защищают дом от вторжения посетителей, в каждом из которых писатель видит врага. Ненависть, страх, безумие.

Однако пить-есть все-таки нужно. Нужно прокормить жену. Нужны уголь, макароны, морковка. И Селин вновь принимается за врачевание. Он называет себя "врачом для бедняков". Он говорит, что будто бы всегда был им. (Полно, так ли? Разве не был Селин еще недавно лейб-медиком Петэна, Абеца, Лаваля?) Когда бедняки стучатся в его

стр. 114


--------------------------------------------------------------------------------

ворота, он усмиряет своих собак, и тогда "крепость" преображается в скромное, гостеприимное жилье доброго старика-врача. Однако, признается Селин, больные, даже самые бедные, редко обращаются к нему за помощью. С иронической гримасой он объясняет это своей бедностью. У него нет ни прислуги, ни автомобиля, он сам выносит помойные ведра и ходит с кошелкой в лавочку. А бедняки, вы понимаете, ненавидят бедняков, боятся их, не доверяют им. Страх, недоверие и ненависть обступают Селина и здесь, в Медоне.

Вот эта ненависть, эта злоба, не находящая себе выхода, и есть то "страдание", за которое некоторые французские литераторы морально реабилитируют Селина. Своеобразная это "гуманность" -сострадание к убийце, который лишился возможности убивать и задыхается от бессильной злобы.

На вопрос: когда же началась "проклятая" полоса истории? - Селин дает все же противоречивые ответы. То он клеймит весь XX век, считая его достойным лишь ненависти и гибели, то ведет начало всемирной скверны с первой мировой войны, а более всего, - как скажем мы, - с разгрома гитлеризма.

Эта "проблема" нас может, конечно, занимать лишь постольку, поскольку она связана с содержанием произведений Селина, споры о которых играют довольно значительную роль в современной французской литературной среде.

Первая книга Селина- "Путешествие на край ночи", поразившая грубостью, цинизмом, безвыходной мрачностью, имела, по мнению некоторых литературных критиков того времени, свою сильную сторону- разоблачение пороков капитализма. Однако, как всякая безнадежно декадентская книга, она была прежде всего симптомом разложения. И то, что принимали за моральную критику капитализма, на самом деле было лишь клеветой на человека, отрицанием всех путей, кроме одного - "на край ночи", к смерти.

Моральная критика буржуазного строя имеет свою длинную историю, в которой было немало славных страниц. Но эта критика всегда питалась стремлением понять действительную суть общественных взаимоотношений, освободить людей от отношений рабства и господства; даже в самых горьких ее обличениях был призыв к тому, чтобы покончить с угнетением человека человеком. Порочность людей, грубость и извращенность их нравов, эгоизм, насильничество, взаимная ненависть были в глазах великих гуманистов явлением преходящим и преодолимым. Раскрывая людям глаза на их унижение, высказывая им самые безотрадные истины, они будили в человечестве любовь к свободе, волю к борьбе.

И в настоящее время, какие бы формы ни принимал протест против преступлений капитализма, всякая критика, имеющая целью защиту народных масс, всегда бывает проникнута верой в человечество и человека, ненавистью и презрением ко всякой тьме, к угнетению людей, к расовой вражде.

Известен, однако, и другой вид современного "антикапитализма" -

стр. 115


--------------------------------------------------------------------------------

социальная демагогия самых реакционных из империалистических идеологов, спекулирующих на отчаянии масс. Такая "критика", внушающая людям чувство безысходности, клевещущая на человека, топчущая в грязь все демократические завоевания прошлого, злобно лгущая на социализм, отрицающая самый разум человека, имеет свою определенную цель: довести людей до такого морального и умственного бессилия, когда любой "фюрер" может хотя бы на время повести их за собой. Это критика "устарелого" капитализма во имя открытой фашистской, империалистической диктатуры.

Не всегда легко различить действительное содержание социальной критики такого рода, связанной с жизненным положением и самосознанием широких слоев мелкой буржуазии (преимущественно городской - ремесленников, лавочников, мелких служащих и мало- или среднеимущих представителей "свободных профессий"). "Демократическая критика", которая отражает противоречивые процессы, происходящие в этой среде, варьирует по форме от самых умеренных просьб до самых радикальных требований, ограничивается желанием облегчить налоговое бремя и улучшить экономические условия или предъявляет претензию интеллигенции на положение руководящей силы, якобы стоящей над капитализмом и социализмом, над революцией и контрреволюцией. Преломляясь в сознании мелкобуржуазных идеологов, влияние основных сил, борющихся в современном обществе, редко получает отчетливое выражение. Правда, например, в современной Франции существует открыто черносотенная партия лавочника Пужада, предлагающая империализму поставить для него фашистские "демократические" кадры, и есть, с другой стороны, немало групп и деятелей, которые, при всех своих колебаниях, могут в известных условиях стать союзниками передовой части рабочего класса в его борьбе против империализма. Но чаще всего продуктом идеологической деятельности современной мелкой буржуазии бывают аморфные образования, сочетающие в себе самым странным образом весьма разнородные элементы - даже не мысли, а обрывки мыслей. (Разумеется, современная буржуазная философия и социология, в корне антинаучные, но наукообразные по форме, дают немало готовых способов, удобных для того, чтобы придать любой такой мешанине вид "системы" или "учения".)

Значит ли это, что анализ такого рода идеологических явлений бесполезен, что в этих идеологических сумерках "все кошки серы" и следует ограничиться установлением этого безотрадного факта?

Это было бы лишь признанием со стороны исследователя своего собственного неумения находить главное в запутанных явлениях, предоставляя анализ времени ("потом разберем ..."). Время, конечно, помогает понять прошлое, но, во-первых, и оно этого не делает само по себе, а, во-вторых, практические запросы современности остаются таким образом без удовлетворения.

Задача непроста. Нельзя ее решить и исходя из того, какую позицию занимают по отношению к тому или иному идеологическому явлению наши враги. Например, "Путешествие на край ночи" не встретило

стр. 116


--------------------------------------------------------------------------------

одобрения со стороны правой прессы. "Господин Селин врач, так неужели же он говорит своим пациентам то, что он говорит всему обществу: вы безнадежны, мой друг", - писал один видный литератор, и это характерно для общего тона французской правой прессы 1933 - 1934 годов. Реакционерам старого толка Селин показался "ниспровергателем основ", и это немало повлияло на мнение критиков из противоположного, прогрессивного лагеря во Франции и в других странах. Правда, цинизм Селина и его прямые реакционные выпады не прошли незамеченными, но их относили за счет непоследовательности его мировоззрения.

Не надо забывать, что это было время, когда начинался подъем антифашистского движения во Франции; когда все глубже укоренялось сознание, что спастись от новой мировой войны, избавить Францию от нашествия можно лишь решительным поворотом к демократии, объединением народа, ориентацией на освободительное движение в других странах, сближением с Советским Союзом как главным оплотом передовой идеологии.

Писатель, который отважился бы в тех условиях выступить с противоположной точкой зрения, потерял бы всякое доверие читателей, он оказался бы в полной изоляции.

В этих условиях всякое, даже неясное слово звучало с удесятеренной силой, приобретало зачастую и мнимое значение; читатели и критики вкладывали в него смысл, которого сами искали. Выпады Селина против беспринципных политиков из Лиги наций, изображение морального разложения людей, их неустроенной жизни, бедности и болезней, эпидемии чумы в колониях - все это принималось одними с возмущением, другими с одобрением за критику капиталистической реакции. Все, что осложняло вопрос, отодвигалось в сторону. Закрывали глаза на то, что Селин пишет с отвращением о людях вообще, что весь мир для него смердящая куча, что нигде у него нет ни слова о причинах бедствий, переживаемых "маленькими людьми" и колониальными народами. Оставалось в тени, что нападки Селина на лицемерие буржуазных общественных учреждений представляют собой критику буржуазной демократии справа, содержащую моральное оправдание грубого и прямого насилия: когда все человечество признается порочным, безумным, одержимым жаждой убийства, нет никаких оснований для попыток обуздать взбесившихся "йэху".

"Вот какими их сделали - современных людей! Лучше быть не может! - писал Селин. - Вот к чему их приучили!.. Теперь, чтобы поесть, надо убивать! Теперь уже недостаточно просто воровать хлеб!" Кто же "приучил"? Кто сделал людей такими? На это нет ответа. Да, кроме того, по Селину, ведь и раньше люди, добывали свой хлеб насущный не трудом, а воровством, - все люди. У кого же они крали? Сами у себя?.. "Обличительные" тирады Селина имеют почти всегда такой характер. Кажется, что он без оглядки бьет наотмашь все зло современного мира. Но единственное существенное содержание его обвинительных речей - только ненависть.

стр. 117


--------------------------------------------------------------------------------

Войны 1914 - 1919 годов Селин и через два десятилетия не понял. "Война в целом, - писал Селин в "Путешествии", - это то, чего мы никак не можем понять... Огромное, всемирное предательство". Это еще можно истолковать как один из моментов антивоенного настроения невольных и несознательных участников войны, подавленных непонятной кровавой катастрофой. Но Селин продолжает: "Призвание к убийству, которым уже обладал Робинзон, в общем, казалось мне скорее некоторым прогрессом в сравнении с тем, что я до сих пор наблюдал у других людей, всегда пол у ненавидящих, полублагожелательных, всегда докучных неопределенностью своих стремлений". По его мнению, "абсолютная резиньяция - это основное качество, благодаря которому так же просто заставить людей, этих бедняг, убивать, как просто заставить их жить. Никогда, или почти никогда, они, эти маленькие люди, не спрашивают почему, - почему происходит все, что они должны вытерпеть. Они ненавидят друг друга, этого им довольно".

Ведь "весь мир - это клубок убийств". Могут ли люди друг другу помочь? Нет. "Почти невозможно найти путь к человеку: для этого нужно то, что может возвысить над своей жизнью - любовь к ближнему. А этого у меня не было или было так мало, что не стоило это и обнаруживать..." - говорит герой "Путешествия". Как же быть? Никакого настоящего выхода из одиночества нет. "Жизнь не религия, она каторга! Нечего и пытаться прикрыть нагие стены этой церкви... ведь повсюду кандалы!.." Люди, которые имеют мужество смотреть этой истине в глаза, - лучшие люди. (Заметим, что во всех своих сочинениях, в очень большой степени открыто автобиографических, Селин себе ставит в заслугу именно это "мужество".) Остальным остается одно: лгать. Жизнь - безумный бред, переполненный всяческой ложью... "Правда несъедобна".

Итак, ложь - обман и самообман - это единственное, что делает жизнь выносимой (не принимая в расчет редкие исключительные натуры). Но лжи недостаточно, чтобы побудить человека к действию, к жизненной активности. Эту роль выполняет страх.

"...мы трясемся от страха и не можем избавиться от него с самого рождения и до смерти. Это и заставляет нас думать, создавать науку, как это называется. Самые умные среди людей - самые трусливые. Взгляните на евреев! Не уму, а страху принадлежит первенство".

Ненависть к людям, убеждение в том, что все они безнадежно испорчены взаимной ненавистью, страх перед ними заставляют его предпочитать всем другим людям - беспомощных или обессиленных болезнью; вот что такое демагогическая "защита маленького человека" в общем мировоззрении и житейских взглядах Селина.

Повторяем, нужны были совершенно особые условия (о которых мы говорили), чтобы эти стороны, составляющие главное содержание романа "Путешествие на край ночи" и пьесы "Церковь", отодвигались в тень и освещалось лишь то, что с грехом пополам можно было

стр. 118


--------------------------------------------------------------------------------

принять за антикапиталистическую критику. Правда, и Селие сделал все возможное для того, чтобы его тенденцию труднее было распознать. Весь способ его литературного изображения, вся его, так сказать, эстетика отлично этому служат. Об этом надо вкратце сказать.

Роману "Путешествие на край ночи" предпослано небольшое предисловие: "Путешествовать очень полезно, это заставляет работать воображение. Все прочее - лишь разочарование и докука. Наше путешествие чисто воображаемое. И в этом его сила.

Оно ведет от жизни к смерти. Люди, животные, города и вещи - все здесь вымысел. Это роман - значит, всего лишь мнимая история. Так говорит Литтрэ1, а он никогда не ошибается.

Кроме того, ведь каждый может сделать то же самое. Достаточно закрыть глаза и заглянуть по ту сторону жизни".

Эстетически-философская программа изложена здесь в иронической форме и притом в таких выражениях, которые затуманивают ее смысл. Может показаться, на первый взгляд, что перед нами поздний отзвук романтического преклонения перед воображаемым миром искусства и перед абсолютной свободой фантазии художника, смеющегося над скудной премудростью школьных литературных теорий. Но сколько-нибудь внимательное чтение обнаруживает здесь другую мысль: люди погрязли в повседневных ложных представлениях о себе, запутавшись в привычных подробностях быта и рутинной школьной морали. Но достаточно закрыть глаза на все это, чтобы увидеть подлинную суть существования. И состоит она в той истине, что вся жизнь - это путь к смерти. Поэтому Селин, сочиняя "мнимые истории", рисуя "вымышленных людей" и проч., тем самым передает единственную правду: мнимость жизни, истинность смерти.

Эту мысль поясняет и стихотворный эпиграф к роману: "Наша жизнь - путешествие в Зиму и Ночь. Мы ищем своего пути в Небо, где все во мраке".

Конечно, и эта философия не сочинена Селином, ее истоки лежат в прошлом веке и возникли еще в начале реакционного поворота буржуазии, в начале исторического и культурного упадка буржуазной демократии. Однако Селин, не по праву приписывая себе в романе "Из замка в замок" первооткрытие такого мировоззрения, с известным правом называет позднейших французских экзистенциалистов своими учениками и последователями, так как именно он первый в современной французской литературе выразил с наибольшей резкостью ту циничную мораль всеобщего разложения, которая вытекает из восприятия мира как Небытия, человеческой жизни - как пути к бессмысленной смерти, человеческого "существования" - как чего-то зыбкого, ненадежного, мнимого, "заброшенного" в мировую пустыню и бесцельного.

Такая "философия" не может быть последовательной: иначе она при-


--------------------------------------------------------------------------------

1 Автор французского толкового словаря



стр. 119


--------------------------------------------------------------------------------

водила бы к полному отказу от жизни и, во всяком случае, от всякой деятельности. На деле даже у крайних ее представителей мы отказа этого рода не встречаем. Напротив, жизненные притязания у них совсем не малы. Поэтому философствование в этом смысле состоит главным образом в ухищрениях, которыми желание жить, и жить как можно удобнее, оправдывается "трагедией существования, на которую люди заранее обречены". Отказываются при этом лишь от некоторых областей жизни, от некоторых видов деятельности - от разумного постижения действительности и ее объективных законов, от признания объективно-исторически прогрессивных общественных тенденций и сил, от подчинения себя общественным целям. (Но и это, как мы видим хотя бы на примере Селина, не исключает общественной, политической активности другого рода.) В данной связи нет надобности подробнее разбирать собственно философские декадентские "теории", - укажем лишь на то, что соответствует им в декадентском литературном стиле Селина.

Мы уже приводили слова Селина о том, что он считает правдой; она означает у него изображение "без иллюзий" отвратительного процесса телесного и духовного гниения. Поэтому "реальность" в его произведениях - это даже не натуралистические, протокольно-клинические, а преувеличенные патологическим переживанием картины физиологических отправлений больного тела, психических уродств, садистических жестокостей, это проклятие, брошенное жизни, которое по недоразумению принимали за проклятие буржуазии. И это оборотная сторона дошедшей до предела прозаичности буржуазной жизни.

Похоже ли это на протест против лживого буржуазного эстетизма, скрывающего жестокую жизненную правду? Нет, это - в форме, соответствующей современной ступени декаданса, - "реализм действующих торсов", который Салтыков-Щедрин увидел еще во французском натурализме 70 - 80-х годов прошлого века, распознав в его "правдивости", "антиэстетизме" ложь и своеобразный эстетизм реакционного империалистического буржуа.

Цинические выходки Селина, его хулигански-грязный язык, конечно, были бы отвратительны для читателей того времени, когда буржуазная культура еще сохраняла нечто от старых традиций, и тем более были бы невозможны у тех лучших писателей-натуралистов, которые, не найдя для себя пути к новому, пролетарскому социалистическому мировоззрению, все же относились с искренним сочувствием к классовой борьбе рабочих. Нов "эстетику" фашизированного буржуа империалистического периода - будь он писатель или читатель - этот "материал искусства" включается вполне естественно. В области политики очернение именем "иллюзий" всего, что давало до сих пор хоть какие-то крохи демократизма, подготовляет почву для "реальной политики" прямого насилия, для реакционной буржуазной диктатуры. В области морально-эстетической отбрасывание всего, что выражало уважение к человеческой жизни, к человеку "со всеми его определениями"

стр. 120


--------------------------------------------------------------------------------

(Щедрин), приводит к разнузданию и господству элементов, топчущих человека в грязь, толкающих ко всеобщему одичанию.

Свои взгляды Селин излагал до войны 1939 года только в беллетристической форме, не позволяющей ни отождествить мысли автора с мыслями главного героя, хотя бы тот и был снабжен во всем существенном автобиографическими чертами, ни принимать как декларацию самого писателя "авторский комментарий", - ведь он может принадлежать и условному рассказчику. Выведение общей идеи из всей картины, даваемой произведением, дело сложное и - в особенности, когда есть желание во что бы то ни стало спорить - во многом спорное. А Селин сам настолько противоречив и неясен, настолько сразу же освобождает себя от обязанности свести концы с концами, что его путаное мировоззрение приобретает в литературном своем воплощении еще более запутанный вид. И ведь поверх всего в его довоенных книгах лежал налет "человечности" - не старого гуманизма, конечно, ведущего свою историю от времен Ренессанса и Просвещения, боже избави, но все же какого-то "нового гуманизма", который питается отчаянием "современного человека" и клянет все на свете во имя любви к нему.

Однако одного лишь вглядывания Селина в унизительные подробности, преувеличения и обнажения всего отвратительного в жизни будто бы единственно близких ему "маленьких людей" достаточно, чтобы отбросить всякую мысль о его подлинном уважении и сочувствии к ним. Этой стороне дела не придавали должного значения даже недружественные к произведениям Селина критики.

Прошла незамеченной и другая сторона его эстетики - та, которая отразила неизбежную "положительную" сторону его негативного мировоззрения, то есть остающиеся и при такой мрачной "философии" жизненные аппетиты. Бардамю в пьесе "Церковь" имеет преданных друзей из числа "малых сих": умирающего от болезни печени алкоголика, сержанта колониальных войск Пистиля, больную и уродливую девушку Жанину, безмолвного мальчика-негритенка Гологоло, ходящего за ним по пятам. Он среди них - воплощение мудрости и силы, только тем они ему и нужны. Но для себя ему нужны не они, а красавица балерина Элизабет, воплощение телесного здоровья и изящества, личной независимости и сексуальной притягательности. Здесь - конец беспощадному "антиэстетизму". И этим еще сильнее подчеркивается роль этого "антиэстетизма", как роль идеологии для других, для слабых, при резервировании для себя обычных радостей, под стать любому теоретизирующему и практическому гедонисту-буржуа. То, чем хочется Бардамю обладать, если и соприкасается чем-то со сферой "проклятий" и "отрицания", то лишь самым заурядным способом: Бардамю из "Путешествия на край ночи", видя в американской гостинице красивых, веселых женщин, здоровых, нарядных, много раз с негодованием и злобой повторяет, что они ему недоступны, потому что у него денег мало.

Неужели и эти "мелочи", понятые в их литературном значении, не открывают доступа с чисто эстетической стороны к истинной сути

стр. 121


--------------------------------------------------------------------------------

селиновского "социального протеста"? Между тем квалифицированная интеллигентская, преимущественно литературная читательская публика нисколько в этом не разобралась. Прямой переход Селина на сторону гитлеризма показался неожиданным.

На самом деле война 1939 года лишь привела вопрос о "мировоззрении" Селина в полную ясность. Сквозь гримасу "печального шута", сквозь маску безумца, сведенного с ума "трагическим абсурдом существования", отчетливо проглянули черты хладнокровного палача и садиста. Достаточно было непосредственной встречи Селина с торжествующим фашизмом, чтобы все стало на свое место. Французская буржуазная литература дает несколько примеров еще других разновидностей такой эволюции от мнимого демократизма и гуманизма (разумеется, "неодемократизма" и "неогуманизма") к открытой фашистской реакции.

Особенно показательна в этом смысле эволюция Жюля Ромена - писателя, который вначале законно считался подающим надежды и, в отличие от Селина, вызвал широкий интерес, не имевший привкуса грязной сенсации.

Еще в 1910-х годах Жюль Ромен стал известен как автор философии "унанимизма" ("единодушия") и глава одноименной литературной группы. Писатель осуждал раздробленность общества, разъединенность и взаимную вражду людей в капиталистическом мире. В отличие от большинства буржуазных критиков капитализма в художественной литературе 1910 - 1920-х годов, он выдвигал и свою позитивную программу своеобразного "коллективизма", долженствующего спасти людей от чувства социальной беспомощности, от страха смерти и одиночества, объединить их в сильный и подлинно человеческий организм. Наряду с литературными манифестами и стихами, воспевавшими некое "единодушие" людей на той почве, что все они люди, он, поселясь совместно с членами своей литературной группы и образовав небольшую "коммуну", пытался показать и пример такого "единодушия" на практике. При всей неопределенности и абстрактности этого идеала, его можно было рассматривать как форму перехода к подлинно коллективистическому, социалистическому мировоззрению, тем более что реалистически критическое изображение уродующей человека жизни в современном буржуазном обществе, низменности морали и пошлости культуры, испытывающей давление капитализма, было часто и метким и остроумным.

Не удивительно, что к кругу Жюля Ромена примыкали и некоторые передовые деятели того времени, например, музыкант Дуайен, посвятивший себя распространению художественной культуры среди рабочих, создатель рабочих оркестров и хоров, автор музыкальных сочинений на тексты, воспевавшие революцию и освобождение трудовых масс. Правда, коммунистическая критика во Франции и других странах видела утопичность программы Жюля Ромена и непоследовательность его антибуржуазной позиции, но все это еще можно было относить к слабым сторонам в общем прогрессивно развивающегося писателя.

стр. 122


--------------------------------------------------------------------------------

В 1927 году Луначарский отметил, что большой успех отрицательно сказывается на Жюле Ромене, делая его произведения все более поверхностными; однако в то время еще ничто, казалось, не предвещало возможности его реакционного поворота. Этот поворот начался в середине 30-х годов - именно тогда, когда началось все большее впадение буржуазной политики в открыто реакционные, варварские формы. Надо было выбирать между демократией, не возможной без опоры на коммунистическое ядро, и реакцией, идущей к той или иной форме фашизма. Жюль Ромен начал, сперва почти незаметно, сползать к реакции.

Первые тома его двадцатисемитомного цикла "Люди доброй воли", начавшего печататься в 1932 году, еще были, в основном, книгами прежнего Жюля Ромена, только менее мечтательного и более критического. Но постепенно выступали на первый план те черты его мировоззрения, которые обращали на себя вначале мало внимания. Все усиливался мотив обреченности, отчаяния, безвыходного положения "маленького человека" (в том числе среднего интеллигента), враждебности мира человеку вообще - чисто декадентский мотив. Все больше выступал и характер "элитности" унанимизма, долженствующего воплотиться в единстве узкого слоя высококвалифицированных интеллигентов, преображающих впоследствии все остальное неразумное человеческое стадо. Однако и это был еще не последний шаг. Он был сделан вовремя войны 1939 - 1945 годов. Правда, Жюль Ромен не стал коллаборантом с гитлеровцами. Он уехал в США. Но там под влиянием реакционных кругов он сделался присяжным антикоммунистическим писателем, и это в то время, когда все народы возлагали главную свою надежду на Советский Союз, а в самой Франции коммунисты были душой движения Сопротивления.

Именно в эти годы окончательно получил антикоммунистический отпечаток неопределенный роменовский "коллективизм". Оказывается, главная опасность, подстерегающая человека XX века, - это опасность коммунизма. Массы (роман "Труды и радости", 1943) легко подпадают под влияние "коммунистических лидеров", тем более что на них воздействует "опасный пример" Советского Союза. Поэтому народу, окончательно "дезориентированному", не знающему, какой путь выбрать, нужен вождь, фюрер, опирающийся на элиту, на "людей доброй воли" и способный решить его судьбу, установив "сильный режим". Общеевропейский блок таких "людей доброй воли" (уже не только "интеллигентов", но также и "умных капиталистов" и генералов), объединившихся в борьбе против "коммунистической опасности", должен определить черты того паневропейского государства фашистского типа, которое призвано сменить "вялые" республиканские режимы. Призыв к "единодушию" сначала полностью утратил свой прекраснодушно идеалистический характер и стал политическим лозунгом, призывом к противопоставлению "злой воле" масс - "доброй воли" избранных. Затем он и вообще исчез со страниц произведений Жюля Ромена. В одном из последних своих романов "Сын Жерфаниона" (1957)

стр. 123


--------------------------------------------------------------------------------

писатель злобно издевается над Народным фронтом, над всем, что есть лучшего в героической освободительной традиции французского народа, и не скрывает своей мечты об установлении во Франции фашистского режима, - правда, на "собственный", национально французский манер.

Мы видим, читая эту книгу, что ненависть и страх, обуревающие Селина, не чужды и Жюлю Ромену. Грязно натуралистические картины сексуальных извращений и садистических жестокостей описываются Роменом в таком спокойно бесстрастном тоне, словно речь идет просто о "новом типе" нормальности, еще недоступном пониманию человека, не освободившегося до конца от иллюзий прошлых поколений. Таков жалкий конец "антикапитализма" Жюля Ромена. Этой эволюции сопутствовал и упадок художественных возможностей писателя. В последние пятнадцать лет - это поставщик низкопробного чтива для любителей романов о "коммунистических шпионах" и "благородных полицейских".

Нельзя не вспомнить здесь другого писателя, на судьбу которого непосредственная встреча с фашизмом оказала противоположное воздействие.

Немецкий писатель Ганс Фаллада вступил в литературу и сразу стал известен своими книгами "Что же дальше, маленький человек?" и "Кто однажды отведал тюремной похлебки..." Они произвели сильное впечатление не только своей несомненной талантливостью, но также и необыкновенно ярким выражением общественной критики с точки зрения мещанства. Мировоззрение Фаллады было, конечно, тоже очень запутанным и непоследовательным. Никакого выхода он указать не мог. Его повести - это крик человека, схваченного бездушным механизмом эксплуатации, видящего свою неминуемую гибель под забором или в тюрьме. Причины бедствий он не понимал, марксизм оставался для него книгой за семью печатями. В коммунистический путь он не верил. Ему не оставалось ничего, кроме отчаяния.

Фаллада выступил раньше Селина - в последние годы перед захватом власти фашистами. В Германии в это время быстро росло влияние коммунистической партии, - это и побудило германских империалистов при поддержке реакционных правительств Англии и США передать государственную власть в руки гитлеровских бандитов. Этот реакционный заговор мог осуществиться лишь потому, что немецким коммунистам не удалось организовать единый антифашистский фронт (главным образом, из-за того, что социал-демократы сосредоточили свои основные силы на том, чтобы помешать росту коммунистического движения). Нельзя сомневаться, что на таких людей, как Фаллада, антикоммунистическая пропаганда социал-демократов и левобуржуазных партий производила немалое впечатление, усиливая их отчаяние: значит, нет выхода и здесь!

В этих условиях Фаллада вместе с десятками тысяч отчаявшихся мелких буржуа-лавочников, приказчиков, чиновников и проч., а также отсталых рабочих поддался действию гитлеровской демагогии. Он поверил в "немецкий национальный социализм", поверил, что "наци"-

стр. 124


--------------------------------------------------------------------------------

рабочая партия, что они уничтожат эксплуатацию, дадут работу и заработок "маленькому человеку", что государство перестанет его давить налогами и тюрьмой. И вот гитлеровцы захватили власть. Незачем говорить о том, что увидел Фаллада, - все это слишком хорошо известно. Но важно, что ни демагогия, ни успех фашизма, ни даже то, что, наполнив тюрьмы и лагеря узниками, забрав сотни тысяч крестьян и рабочих в армию, гитлеровцам удалось все-таки значительно уменьшить безработицу, - ничто не скрыло от Фаллады, как жестоко он ошибся. Фаллада попробовал писать. Его роман "У нас был ребенок" показывает усилия писателя примириться с господствующей идеологией. Но, кроме некоторых ходячих терминов, в его книге нет ничего фашистского; слово "раса", например, употребляется Фалладой с полным безразличием, - он и прежде не был ни шовинистом, ни расистом и не стал им, его втянула в фашизм только боль за отчаянное положение "маленького человека". Это заметила и фашистская литературная критика. В 1937 году он написал роман "Волк среди волков" из немецкой жизни 20-х годов, но этот роман был немедленно конфискован и внесен в "черный список". Фаллада замолчал.

Когда был разгромлен гитлеризм, Фаллада остался в восточной зоне. Он прожил недолго: годы мучений, пережитых им в среде ненавистных гитлеровцев, которых он сам вначале поддерживал, его сломили. Но он успел закончить свою лучшую книгу. "Каждый умирает в одиночку" - одна из самых сильных книг во всей мировой антифашистской литературе. Так Фаллада искупил свою вину перед немецким и другими народами.

Как отразился перелом в мировоззрении Фаллады на его литературно-эстетических взглядах? Он их не формулировал теоретически, но его книги достаточно их показывают. Писатель с сильным реалистическим талантом, он был тем не менее с самого начала подвержен воздействию декадентских влияний. В его первых, дофашистских книгах немало самодовлеющих описаний, не имеющих отношения к развитию произведения, немало есть и натуралистически описанных проявлений жестокости, сексуальной извращенности, телесных мучений. Но никогда Фаллада не выдавал гнет и мучительство за непреложный закон мироздания, за судьбу, не вплетал в свои наблюдения общественной жизни мистику, не проповедовал болезни, морального отупения и смерти. Не зная связи экономических, социальных и политических явлений, он все-таки давал ряд таких реальных, верных картин, которые могли быть материалом для правильного и более глубокого осмысления жизни. Он хотел, чтобы жизнь "маленьких людей" стала свободной, обеспеченной, достойной. И он писал не только о них, но и для них, чувствуя себя в литературе представителем этих забитых людей, которые в его глазах были народом. Вот почему, несмотря на все декадентские черты, его произведения были в своей основе реалистическими. Только в том романе, где он пытался заставить себя приблизиться к "идеологии" гитлеризма, в романе "У нас был ребенок", самые слабые его литературные тенденции взяли верх над реализмом социального

стр. 125


--------------------------------------------------------------------------------

мышления, и вещь получилась почти пустая. В двух последних антифашистских книгах реалистическое искусство Фаллады достигло наибольшей высоты - в композиции, в развитии судеб и характеров, взаимосвязи людей и явлений.

О дофашистских произведениях Селина мы уже говорили. В годы гитлеровской оккупации он стал фашистским публицистом. И вот теперь - "Из замка в замок". Как всегда у Селина, книга написана в преднамеренно хаотической форме. (Почему она названа романом - понять нельзя.) Такая бесформенная "форма" сильно отдает шизофренией. Вместе с тем она может также производить на некоторых читателей впечатление из самой глубины души вырвавшегося крика, искреннего признания, мучительной исповеди. Несомненно, Селин бьет на этот эффект, и его расчет отчасти оправдался: критики из "Нувель литерер" и "Ар" подпали под гипноз и сами стали кликушествовать вслед за Селином. Однако в этом "странном" произведении все же есть структура: весь центр, все главное ядро книги состоит из пережитого в Зигмарингене, а жизнь в медонском "замке" и проклятие всей современности обрамляют ее в виде вступления и заключительной части. И этот обрамляющий материал заслуживает внимания, поскольку старые демагогические приемы Селина также доведены в нем до конца.

Мы упоминали уже, что единственное, что еще может назваться достойным с точки зрения Селина, - это открытое признание человеком собственной низости и мерзости, это способность "называть вещи своими именами" (иными словами, как пишет Селин, называть все "скотством"). "Маленький человек" хорош уже тем, что он физически и нравственно беззащитен, ни к чему не стремится, кроме удовлетворения необходимейших потребностей своего тела, живет в сознании своего ничтожества; в этом его "человечность". А человек интеллектуальный, вроде Селина, может проявить свою "человечность" в том, чтобы смотреть на таких людей с точки зрения врача, который знает, что больной неизлечим, и хочет лишь облегчить его страдания уколами морфия.

Живя в медонском "замке", Селин не перестает изрыгать ядовитую ругань на всех, кому хоть немного лучше, чем ему. Но он смолкает, когда у него появляется мадам Нисуа или когда он берет врачебные инструменты и сам спускается вниз, на берег Сены, где мадам Нисуа в своей тесной квартирке с нетерпением ожидает визита доктора Селина. В эти минуты Селин - само сочувствие, сама деликатность; ведь мадам Нисуа бедна, жалка и притом же она больна раком, дни ее сочтены... Обреченность мадам Нисуа - это единственное, что делает ее в глазах Селина достойной интереса и жалости. Что может дать большее удовлетворение Селину с его мироощущением, чем такой "образ человечества" во плоти!

Этот мотив связывается во вступлении к роману с другой постоянной темой писателя. Однажды, сойдя, по обыкновению, к мадам Нисуа для вечернего укола и очень мило, очень дружески с ней поболтав, пока морфий не подействовал и она не заснула, Селин посмотрел на Сену и увидел "бато-муш" - пароходик старинной конструкции, из тех, что

стр. 126


--------------------------------------------------------------------------------

уже давно ушли на покой (символ доброго старого времени, когда мир еще не был так испорчен, как говорит Селин, - то есть времени, когда еще не начался всеобщий кризис капитализма, как скажем мы). Какие-то люди на пустынной набережной бесшумно всходят на борт старомодного пароходика. Изумленный Селин узнает, что перед ним ладья Харона, набравшая комплект мертвецов для последней переправы. Здесь есть и.кое-кто из знакомых Селина - те, с кем он пережил следствие и суд, и те, кому удалось бежать за океан и умереть там. Они зовут его с собой, в загробное путешествие. Не тут-то было! Да пошли они все куда подальше! Ворча, бранясь, корчась... от возмущения и ярости, Селин уходит к себе домой. Оказывается, видение вызвано было начавшимся от сырого речного воздуха приступом малярии... Горячка продолжается, и перед Селином возникает длинный ряд воспоминаний о пережитом. Таким символическим вступлением вводит нас Селин в основную часть своей книги - рассказ о вишистах и гитлеровцах, бежавших в Зигмаринген.

В заключительной части книги приступ малярии проходит; обрывается нить воспоминаний, иссякает поток площадной ругани - Селин свел счеты с человечеством. И мы снова в тихом Медоне, и снова перед нами жалкая, страдающая мадам Нисуа. Но в эпилоге мадам Нисуа уже не та, что в начале книги. Там она была еще уютной мещанкой "доброго старого времени", больной, но чистенькой старушкой. Теперь она парализована, психика ее разрушена, это полубезумная марионетка, способная лишь автоматически производить некоторые отправления гибнущего организма. Безумие, автоматизм, смерть ждут человека. Остается лишь проклинать.

Фашистская демагогическая "защита маленького человека" сливается у Селина с презрением к человеку и надгробными завываниями упадочной буржуазной философии.

Есть у Селина, однако, нечто свое, отличающее его от других реакционных декадентов, принимающих гибель капитализма за гибель культуры, гибель человечества. Особенность Селина состоит в том, что для него последняя надежда на "спасение человечества" умерла вместе с крахом гитлеризма. Ни тени раскаяния в предательстве своей родины, в тесном сотрудничестве с гестапо, Абецом, фон Раумницем! Ведь еще в "Путешествии на край ночи" Селин писал: "Говорят - изменить... Легко сказать! Это все равно, что открыть окно в тюремной камере, вот что такое - изменить. Все люди на свете хотят это сделать, но редко выпадает подходящий случай". И вот Селину выпал случай, а все-таки дело, в конце концов, не удалось...

Как не пожалеть Селина? Либеральные господа его жалели. Они воображали, что опасность фашизма, который прикончил и кое-кого из них, уже позади. Они готовы были все забыть. Они пошли на ремилитаризацию Западной Германии, на восстановление ее мощи. Они ограничивались "критикой" реакционно-империалистических тенденций в самой Франции, не оказывая им эффективного противодействия и смыкаясь с ними всякий раз, когда речь шла о клевете на

стр. 127


--------------------------------------------------------------------------------

социализм. Они защищали и Селина. Правда, им не удалось в свое время его "денацифицировать" политически, - они добились лишь помилования Селина, а не оправдания. Зато они попытались "денацифицировать" его в 1957 году в литературной области. Как можно иначе расценивать их сочувствие к Селину по поводу его последней книги? И так же, как двадцать пять лет тому назад, они - профессиональные литераторы, критики, эстетики - считали "не относящимся к делу" тот признаваемый всеми ими факт, что книга Селина грязна, омерзительна, похожа на помойную яму. Даже признавая все это, они говорили: "Он - один из нас" - и хлопотали о восстановлении доброго имени автору этого произведения.

Однако из этой же книги видно, как безнадежны их старания: Селин сам признается, что он окружен презрением и ненавистью.

Ну что же, книгу Луи-Фердинанда Селина напечатали. Очевидно, на уголь, морковку и макароны денег теперь у него достаточно. Реакционные круги сегодняшней Франции и интеллигенты, прислуживающие реакции, могут оказать ему еще много других услуг. Но в одном они не властны: они не могут хоть в самой малой степени дать Селину уважение и доверие французского народа.

Голос этого народа мы услышали в статье Марселя Шювера, опубликованной в газете "Франс нувель". Статья называется "Зачем предоставлять трибуну гитлеровцу Селину?".

стр. 128