В отделе рукописей Института мировой литературы имени А. М. Горького Академии наук СССР хранятся стенограммы выступлений Демьяна Бедного на различных литературных совещаниях и заседаниях, раскрывающие многообразную общественно-культурную деятельность советского поэта. Ниже публикуются материалы: 1. Из выступлений Демьяна Бедного на совещании деревенских политпросветработников и крестьян-выдвиженцев по вопросу: "Задачи культурной революции в деревне". 2. Из выступления Демьяна Бедного на юбилейном вечере, посвященном 25-летию его литературной деятельности 25 апреля 1933 года. 3. Выступление в Доме советского писателя на вечере, посвященном обсуждению фильма "Чапаев" 29 ноября 1934 года. 4. Из выступления на вечере встречи писателей с ударниками завода "Шарикоподшипник" по вопросу "Проблема пролетарской интеллигенции и задачи советской литературы" (1934). 5. Из наброска непроизнесенной речи в Тифлисе, подготовленной к торжествам в честь 750-летия поэмы Шота Руставели "Витязь в тигровой шкуре" в 1937 году. 6. Вступительное слове на торжественном заседании, посвященном 100-летию со дня смерти И. А. Крылова 21 ноября 1944 года в Большом театре.

1

Вся агитация о том, что в старину было лучше, - лжива, лжива до последней степени. Но доказать, что в прошлом было плохо, скверно, хуже, чем сейчас, - это можно. А для этого надо знать историю, надо знать факты. Стояла тогда деревня на широком просторе или в тупике? Жизнь стояла перед деревней или смерть?

Я в детстве был бойким, шустрым парнем. И один конокрад в нашем селе говорил про меня: "Смотри, конокрадом будешь". Он не представлял себе иначе, самое лучшее представлялось для него быть конокрадом. Я был шустрый и начетчик, рано начал книги читать. И вместо избы-читальни к попу бегал. Я помню хорошо, какую книгу я читал. Садили меня на завалинке старики, и старушки, и не старики и заставляли читать. Какую я им книгу читал? Называлась она "Путь ко спасению". Путь ко спасению - значит, было плохо, если спасались. Недавно мне удалось эту книгу достать, жаль я ее не при-

стр. 179


--------------------------------------------------------------------------------

нес сюда. Называлась эта книга "Путь ко спасению, или Постоянное приготовление себя к смерти". Читали эту книгу взасос, постоянно приготовляли себя не к жизни, а к смерти. И в этом находили утешение. Жить плохо - давай готовиться к смерти. В некоторых местах это доходило до того, что живые крестьяне закапывали себя в землю, помирали, потому что смерть была лучше жизни...

Я вообще спец по похоронам был. Псалтыри читал. Жил я с дедом. Беднота такая, ничего нет. Ну, я очень шустрый, псалтырь читал "аллилуйя", "господи боже". Ну, думают, хорошего псалтырщика взять надо рубль, а я - за двугривенный. Ночью: "Вставай. Бабка Силантиха умерла". Ну, я живо с печки - и 20 копеек обеспечены. Я скоренько прочитал и скорее в бабки на улицу играть. Попик - тот с расстановочкой, а я - по дешевке, - покойник меня обжулить не мог, но живые обжуливали. Полагалось мне псалтырь положить на платок. Псалтырь мой, платочек хозяйский, который я с собой и уношу. Ну, мне и положат копеек за пять - семь такой, что раз шмыгнул - и нет его. И вот я, бывало, читаю псалтырь и потом посмотрю: хороший платок или нет.

И вот можете себе представить, был я мальчиком тогда, лет десяти - двенадцати, перед самой троицей побежал я к отцу в город стрельнуть полтинник-рубль. Он сторожем служил в церкви. Ну, как мальчишка: верст пяток пробегу, пойду, опять побегу. Нагоняет меня земляк, Михаил Белоусов, громадный мужик, шея - вот такая, морщинистый, маслом черные волосы, кряжистый мужик. Был это не кулак а середняк, имел две коровы.

- Что, говорит, парень, ты куда? В город, говорю, к отцу.

- Ну садись, я тебя подвезу.

Я сел. Спрашиваю у него: - Что вы дядя, Михаил, к празднику глядя в город собрались? Хмуро говорит:

- Дело есть.

- Какое же дело?

- Доски покупать.

- Какие доски?

- Гроб делать.

У меня так и екнуло: кто-то помер, а я в город пошел.

- Кто же помер? - говорю. И его ответ: "Я помирать буду". Жуткий мужик.

- Смеетесь, - говорю я.

- Нет, говорит, я буду помирать.

И это все о себе. Да как же так? Да вот пришла цыганка, посмотрела, поворожила и говорит: помрешь, беспременно помрешь, после троицы на третий день помрешь. И вот человеку четыре дня осталось жить. И в полной уверенности, что он помрет, он, в сущности, довольно спокойно к этому относится. Всю дорогу он только бубнил о том, что "вот до чего это не вовремя". Ну, конечно, помирать всякому надо,

стр. 180


--------------------------------------------------------------------------------

но вот лучше бы осенью, а то вдруг теперь! Корова стельная, как там" невестки без него управятся, ведь они ничего не понимают, Николка (сынишка) маленький, обижать его будут. Одним словом - "ну до чего это не вовремя, я прямо тебе сказать не могу", - повторял он все. "Ты, говорит, у отца долго будешь?" - "Нет, говорю, недолго". - "Ну так вот приходи на Лесную и поедем обратно". - "Я, говорит, еще на базар съезжу лампадное масло куплю, покрывало" (вот эти за рубль двадцать, вы знаете, наверное). Все это похоже на сказку, но это факт.

Словом, прихожу я на Лесную и застаю памятный торг: Михаил покупает три доски. Дает уже рубль пятнадцать, а с него спрашивают рубль двадцать. Он стоит и клянется: "Да ты бога побойся, я даю тебе рубль пятнадцать копеек за доски для покойника, для меня ведь это, как же ты не можешь снисхождения оказать?" Продавец говорит: "Михаил, но ведь какие доски! Ни одного сучка нет, ведь эти доски, до страшного суда пролежат, ведь вы меня и на том свете все вспоминать будете".

Торговались, торговались, не помню, взял тот рубль пятнадцать или рубль двадцать. Но, наконец, Михаил взвалил доски на телегу, раздвинул колеса. Я, как мальчишка, сел, конечно, "на хвост", который болтается так приятно. И поехали мы. "Покойник" правит, а я себе еду на хвосте и о платке думаю, все думаю, как бы это узнать, какой он платок купил, посмотреть бы.

Конечно, он не помер на третий день, жил еще долго, может быть, и сейчас еще жив. Но ведь это типичный рассказ о том, как удивительно умирает русский человек и какая у него была бесподобная жизнь, если он так готовился к смерти. Деревня умирала, она стояла в тупике, никакой надежды не было.

2

Я сам поступал в своей литературной жизни и другим так желаю: выполнять честно свою литературную работу, не гнушаться т любую работу, которую дает наша советская власть и наша партия, считать заслуживающей равного самоотвержения, считать равно высоким назначением. (Аплодисменты.)

Ввиду того, что я агитатор по роду и по всей своей конструкции, запальчивый, горячий, боевой человек и в литературе и в жизни, я неспокойный человек и не представляю, как можно быть спокойным, при тех или иных обстоятельствах, как можно не кипятиться, не реагировать? А поскольку я писатель, я реагирую словом...

Подлинный писатель, он всегда за что-то агитирует, потому что, кроме формы и содержания, есть цель - бессмысленного произведения не бывает. Всегда можно видеть - за нас, против нас, куда гнет, что маскирует. Агитация бывает прикрытой и неприкрытой.

стр. 181


--------------------------------------------------------------------------------

Нет поэзии неагитационной, но нужно посмотреть, куда она агитирует. У меня она была, есть и остается агитационной, и все знают, куда она идет (Аплодисменты.)

В связи с разговорами о том, как пишет Демьян Бедный, пролетарский ли его язык, или непролетарский, какова его терминология и образы. Чаще всего они выхвачены из быта. Это лица деревенские либо городские, и я пишу для широких кругов деревни, для великих сто миллионов с лишним людей. Для этого я беру обиходные образы. Некоторые думают: настоящая подлинная пролетарская поэзия будет тогда, когда она будет рифмовать станочки с молоточками, жонглировать орудиями фабричного производства. Я думаю, что мы от этого декорума отходим, как от ничего не определяющей сущности. Мы должны усилить свой поэтический словарь и этими словами, но не покрывать все этими словами. Ведь мы должны понимать, что это только орудия производства, которые помогают нам строить социалистическую жизнь, настоящую жизнь со звездами, морем, солнцем и луной. Не бойтесь этого - пишите о море, о звездах и солнце - это то, что было отнято до сих пор у пролетариата: на море он не смотрел, на звезды он не летал и солнце часто от него закрывалось.

Заканчиваю изумительным примером пролетарского ощущения солнца - о том, что о солнце можно писать уже по-иному, по-пролетарскому. Мне рассказывали, что пришлось взять с юга одного изумительного рабочего, крепкого ударника, дисциплинированного члена партии и перебросить его в Магнитогорск, где он провел два страдных года и показал себя героем, которому мы отдадим заслуженную честь. И вот встал вопрос, чтобы на далеком Сахалине налаживать такое же производство металла. Кого послать? Кидались туда-сюда, "вот бы его туда послать", но как послать? Его ведь сняли с юга, а теперь вдобавок такого самоотверженного парня заслать на Сахалин. Мялись, мялись, пошли к нему, а он сразу сказал: "В чем дело? На Сахалине нужны работники? Прекрасно. Скажите, пожалуйста, на Сахалине солнце есть? Есть. А советская власть есть? Есть. А партия есть? Есть. Еду". Вот какое дело, товарищи.

У нас, в нашей работе основными стимулами нашей бодрости, жизнерадостности и творчества должно быть: солнце есть? Есть. Советская власть есть? Есть. Партия есть? Есть. Рабочий класс есть? Есть. Он живет, и мы с ним будем жить не пять и не двадцать пять лет, а черт знает сколько лет! (Продолжительные аплодисменты.)

3

Когда здесь полгода назад был один крупнейший западный политический деятель, я с ним обедал, и он, разнежившись после обеда, стал меня спрашивать, в чем секрет всех наших успехов, настоящих и прошлых, я ему объяснил, что секрет очень простой и определяется всего двумя словами: революционное мужество. Сюда все сво-

стр. 182


--------------------------------------------------------------------------------

дится: мужество нашей партии, мужество класса, мужество вождей. И наши победы в исключительно тяжелых условиях, при очень плохом: оборудовании, все наши победы как на боевом, так и на хозяйственном фронте объясняются именно этим революционным мужеством. Как пример этого я ему привел один случай, который, может быть, кто-нибудь и слышал уже от меня, я люблю на него ссылаться. Этот случай был на фронте, когда мы наступали на Самару. Я впервые видел перед собой нашу доблестную Красную Армию, еще очень молодую. Когда я смотрел на части, которые должны были взять Самару, защищаемую хорошо одетыми, хорошо вымуштрованными, хорошо оборудованными чехословаками, и видел перед собой полк, где на правом крыле стоит вот этакая верста. На голове - какая-то дамская шляпа, на плечах - недоношенный китель офицерский, на ногах - лапти,, а у другого какие-то лохмотья и ружье на веревочке. Когда я осмотрел их, я командующему говорю: "Как мы будем с ними этих вымуштрованных, оборудованных чехословаков бить?" Командующий мне отвечает: "Это нам, как постричь". (Смех.) И когда я продолжал говорить об этом, он заявил: "Это нам все равно, как помылить", и на дальнейшие сомнения мои снова: "Это нам, как побрить". Я, наконец, обиделся и говорю: "Что это вы какими-то словами парикмахерскими говорите?", а командующий мне сказал: "Извините, я парикмахер". (Смех.) Этот командующий был известный вам товарищ Хвесин1. А возле меня стоял человечек ниже меня ростом, худощавый, жилистый, немножко, как мне вспоминается, с рябинками, с обдерганными усиками, и это был Чапаев. И уже тогда этот человек был героем. И не только он - все.

Все они носили разные названия - полк Стеньки Разина, полк Пугачева и т. д. Обтрепаны они были страшно, но все в бантах. И страшно веселые люди были, весело шли в бой. Озорно как-то. Это было удивительное время.

Я даже думаю, что и когда мы отступали, то у нас все же не было отступлений. Мы не бежали, мы маневрировали - отходили, откатывались и т. д. (Эйдеман2: Ну, иногда и бежали, но бежали весело.)

И вот эта романтика, жизнь, эта удивительная, беззаветная удаль, полная уверенность в том, что мы победим, и какое-то чувство полной потери страха, желание идти в бой - все это очень хорошо показана в этом фильме. Как удалось это талантливым режиссерам - не знаю. Думаю, что прежде всего им удалось это потому, что они талантливы. Вы видите этот фильм, и он вас заражает веселой удалью. Дело не в том, что здесь люди умирают. Все мы умрем, подумаешь, штука какая. Но нам ли смерти бояться? Важно то, что мы умеем побеждать. Когда эта "шантрапа" революционная на картине бежала действитель-


--------------------------------------------------------------------------------

1 Хвесин в то время командовал армией на Самарском фронте.

2Эйдеман Роберт Петрович - активный участник гражданской войны и видный латышский пролетарский писатель. В 1934 году - председатель Центрального совета Осовиахима.



стр. 183


--------------------------------------------------------------------------------

но с колокольчиками, то это не анекдот. Шли с удалью в бой, с колокольчиками и все бегом - в бой. Что-то есть в этом революционное, особенное, и весь фильм пронизан струей этой удивительной удали. Нигде ни одной нотки страха и пессимизма. Когда вы видите, что кто-то срывается с места, то вас это не коробит. И затем эта потрясающая сцена психологической атаки, в которой идет такая прекрасно вымуштрованная офицерня. Даже страшно. Но оказалось это не страшно, и их также постреляли, как чехословаков.

Эту зарядку, это умение уловить основное боевое революционное и праздничное я считаю основной заслугой фильма.

Почему он так сделан? Потому что этот фильм есть прежде всего действительно художественное произведение. Это не революционная хроника. Будем прямо говорить: Чапаев был немного не таким, каким он показан. (Эйдеман: И вместе с тем таким.) Это в полном смысле художественное произведение, это обобщение. Я впервые вижу художественный фильм, который для меня не просто фильм, не просто искусство режиссуры. Нет, этим фильмом киноискусство на колокольчиках въезжает в фронт искусства. Мы должны радоваться на нашем фронте искусства победоносному красивому фильму "Чапаев". Это наша победа. Это не только единоличная победа братьев Васильевых, но это победа всего искусства. Но этой победы можно было достичь только потому, что все то, что в этом фильме показано, было таким, как я вам здесь говорил. Этот фильм на долгое время останется для нас этим стимулом, зарядкой, его нужно показать всем, его все должны посмотреть. Я бы его как-нибудь и за границу пустил. Пускай там посмотрят и увидят. Вот тогда пусть почувствуют, какие это люди, как они действительно при случае могут постричь, и помылить, и побрить. (Аплодисменты.)

4

Товарищи, товарищ Артамонов, работающий на этом заводе, старый рабочий-большевик, знакомый мне еще со времен старой "Правды", с 1912 года, вызвал здесь меня персонально на соцсоревнование в работе с тем, чтобы я принял участие в изображении героического облика тех новых людей, которые создали этот завод и созданы этим заводом.

Как может принять подобный вызов писатель такой, как я?

По этому случаю мне вспоминается давнее стихотворение старого поэта - и очень хорошего поэта - Аполлона Майкова. В этом стихотворении поэт говорит: вот, дескать, перед ним в прекрасной местности прекрасный колодец, из этого прекрасного колодца две прекрасные девушки черпают хрустальную воду, в стороне стоит художник, зарисовывающий и колодец и девушек, а он, поэт, своими стихами зарисовывает и колодец, и девушек, и самого рисующего их художника.

стр. 184


--------------------------------------------------------------------------------

Если ваш завод сравнить с колодцем, вас, товарищи, с прекрасными девушками, а собравшихся здесь писателей-прозаиков с художником, который должен вас зарисовать, то мне, поэту, предстоит, стало быть, отобразить вас всех - и колодец, и девушек, и художника. (Аплодисменты.)

Собрались мы сюда, однако, ради того, чтобы - прежде всего - полюбоваться на "девушек", посмотреть, как создавалась и какая создавалась здесь пролетарская интеллигенция. Конечно, товарищи, это - гвоздь всего дела. Мы с товарищем Артамоновым принадлежим к той интеллигенции, которая создавалась раньше и совершенно в других условиях.

Артамонов. Ему уже пятьдесят два годика стукнуло. Товарищи писатели, будете писать о местном пролетарском ударном молодняке, начните первым делом с этого "молодого человека", с Артамонова. Я имел возможность и время к нему присмотреться. Присмотритесь и вы. Тогда вы увидите, откуда идут корни новой рабочей интеллигенции, каких отцов те дети, что вместе с отцами выполняют теперь одно общее героическое пролетарское дело. Вы видели сами скромность и отцов и детей; они, вместо того чтобы говорить о себе, говорят только о заводе; пока говорят о себе, ежатся, заикаются, но как они красноречивы, когда говорят о главном, о любимом, о построенном ими заводе, о его успехах. В рабочую душу вход - через завод.

Посмотрите, товарищи, на моего друга, на Артамонова. Из него доброта сочится. А это - кремень. На вражеский удар он отвечает снопом революционных искр. Он принадлежит к той изумительной породе монолитно цельных и несокрушимо стойких большевиков-рабочих, к какой принадлежит, например, другой - даже внешне смахивающий на Артамонова - мой приятель, бывший когда-то от большевиков членом Государственной думы, а нынче работающий в РКИ, товарищ Муранов. Был у меня с Мурановым такой показательный случай. В 1919 году, когда развивалось деникинское наступление, я спросил как-то одного моего знакомого военного профессора: "Чьи шансы - с вашей специальной точки зрения - надежнее: красного фронта или белого". Профессор, обнаруживая якобы беспристрастие и с видом знатока, авторитетно мне разъяснил: "Будь на той стороне иностранные высококачественные солдаты, тогда красному фронту не сдобровать бы. А теперь трудно сказать, какой фронт пересилит, потому что боевой материал и там и тут одинаковый: и там навоз и тут навоз". Хорошенькое мнение было, видите ли, у бывшего отца-командира о качестве русского солдата. Ну, да леший с ним. Профессор этот доказывал мне, что "пока Деникин не прорвался до Орла, еще полбеды, дело поправимо, а вот если и Орел падет, тогда - крышка, революция обречена на гибель".

Понятно теперь, почему я, хоть человек и не робкого десятка, крепко приуныл, однако ж, когда Орел захватили деникинцы. Унылого встретил меня на улице товарищ Муранов.

- Здорово, Демьяша.

стр. 185


--------------------------------------------------------------------------------

- Здорово.

- Да что это у тебя рожа кислая, вроде чего съел такого.

- Да вот, говорю... Орел, говорю... деникинцы-то...

- Что Орел, - загрохотал Муранов, - Москву потеряем, не сдадимся... На Урал уйдем... С Урала опять напрем...

То есть, до чего взбодрил меня Муранов. Вроде студеной водой окатил. Пошел я от него до такой степени бодрый и веселый, что даже по дороге цветочек купил и в петличку сунул. Честное слово. (Смех.)

Вот они какой закалки - эти Артамоновы да Мурановы. И если мы любуемся нашим заводским героическим молодняком, дива в том нет: по отцам и дети.

Товарищи! Кто-то из присутствующих здесь писателей прислал мне записочку с недоуменным вопросом: "Как быть? Безвыходное положение по части рифм. С чем этот "шарикоподшипник" кушать? С каким словом его рифмовать?"

Черт с ней, с рифмой, пусть будет без рифмы, но зато правда. Только правду, прежде всего правду должны вы, работники завода, рассказать о заводе, о себе, о вашей работе. Ваша правда и без рифмы хороша. Все рифмы потускнеют перед блеском этой удивительной правды наших удивительных дней.

Наша писательская задача, товарищи, в данном случае заключается не только в изображении заводских молодых рабочих интеллигентских кадров, но и в оплодотворении этих кадров литературно-творческим порывом и чтобы они загорелись желанием сами писать, писать по-своему, по-рабочему, хотя бы и не владея еще в достаточной мере литературно-художественной техникой.

Из времен старой "Правды" припоминаю я печатавшиеся у нас тогда заметки за подписью "работница Паня". Коряво писала Паня, карандашиком на обрывках серой бумаги выводила бледные каракули, но в печати ее фразы звучали так задушевно, так трогательно описывала Паня тогдашнюю страдальческую жизнь работницы и такой отклик имели эти заметки у работниц, читавших "Правду", столько писем стало поступать на имя Пани, что редакция решила войти в более тесную связь с новой сотрудницей и напечатала в почтовом ящике, что, дескать, просит товарища Паню в редакцию такого-то числа, к такому-то часу. Ждем. Пани все нет и нет. Замечаем, топчется у дверей мужчина саженного роста, рыжая окладистая борода во какая. Спрашиваем:

- Вам кого надо, товарищ? Товарищ отвечает басом:

- Вызывали меня.

- А кто же вы?

Саженный товарищ отвечает тем же басом:

- Я работница Паня. (Хохот.)

Хохотали и мы вместе с Паней. Смешного тут, впрочем, ничего нет. Смеялись от неожиданности. Но какой удивительный это был па-

стр. 186


--------------------------------------------------------------------------------

рень - "работница Паня"! Хорошо знал он жизнь работницы, болел ее болезнями и умел правдиво и любовно, любовно и хорошо писать о ней, о работнице, как не каждому писателю написать впору. Пишите, товарищи, и вы с такой же любовью и правдивостью, и на писательском фронте вы пожнете успех, в котором я несомневаюсь, и которого вам от всего сердца желаю. (Бурные аплодисменты.)

5

Отмечалось всегда, что поэма Руставели - современница русскому "Слову о полку Игореве". Отметил это и тов. Павленко, сказав, что "Слово о полку Игореве" - "бессмертная поэма русской славы".

А если такая характеристика "Слова" верна, - а она верна, - то не удивительно, что не обошлось без покушения на песню о русской славе.

Такие же покушения претерпевала и поэма о грузинской славе. Ссылаясь на отсутствие точных биографических данных, некоторые скептики склонны были утверждать, что Руставели миф или - в лучшем случае - поэт позднейшей эпохи, что подтверждается поздним обнаружением списков поэмы, восходящих не далее конца XVI века.

Покушения на поэму русской славы, до сих пор бесплодные, повторяются и в наши дни. И на это-то я и хочу обратить ваше внимание, призвав всю нашу общественность, а особенно Союз писателей, к обороне нашего гениального слова, подлинно живого современника руставелевской поэмы.

Недавно - можно даже точно сказать: второго числа нынешнего декабря месяца - в Париже, в "Коллеж де Франс" известный знаток русской литературы профессор Мазон открыл свой курс о древних и современных источниках "Слова о полку Игореве".

В минувшем году его курс был посвящен разбору поэтического памятника начала XV века - "Задонщине великого князя господина Дмитрия Ивановича и брата его Владимира Андреевича", героев Куликовской битвы.

Сближение "Слова" с "Задонщиной" до сих пор служило аргументом в пользу первородства "Слова".

Проф. Мазон защищает совершенно противоположную точку зрения, утверждая, что не "Задонщина" была подражанием "Слову", а наоборот - "Слово" составлено по образцу "Задонщины".

Белоэмигрантская, кадетская, профессорская, якобы патриотически русская газета "Последние новости", откуда я почерпнул столь ошеломительную новость, заняла, как и следовало ожидать, позицию нейтральную, а по существу позорно кощунственную позицию.

стр. 187


--------------------------------------------------------------------------------

И до Мазона-де "Слово" вызывало сомнения в своей подлинности со стороны хотя бы таких лиц, как Каченовский, митрополит Евгений - наш католикос, родственный тому патриарху Антонию, который в XVIII веке предал сожжению несколько экземпляров отпечатанной царем Вахтангом руставелевской поэмы. Кто еще? Давыдов, Сенковский и др., высказавшие свои сомнения вскоре после появления "Слова".

Этот памятник стоит-де, как одинокая вершина в художественной пустыне русского средневековья. "Слово", по выражению Мазона, "упало с неба" в благоприятную для себя пору, в период увлечения народной литературой и поэзией, когда был повышенный интерес к романтизму, в период национализма, выражавшегося и в русской литературе. Мазон не одинок в своем скептицизме: его мнение разделяют французские слависты, профессора Буайе и Лежэ, польский переводчик "Слова" Крыжановский, некоторые чешские ученые...

Я не стану в настоящем собрании высказывать свои соображения в защиту подлинности "Слова". Для меня, как и для вас, эта подлинность непререкаема. Мы умеем читать не только письменные начертания, не только буквы древних художественных памятников. Мы постигаем дух памятника, как это делают художники кисти и резца, обнаруживая безымянный памятник и непререкаемо устанавливающие его творца. Дух, говорю я. Достаточно вдуматься только в одно обстоятельство: автор "Слова" воспевает не победу - победу воспевать не столь уж трудное и остроумное дело! - а воспевает поражение, извлекая из этого поражения уроки величайшей государственной значимости и мудрости, призывая учиться на этом уроке, вдохновляя к борьбе, общерусской борьбе, за свое отечество, вливая в сердца бойцов мужество. Сама тематика "Слова", столь необычная и гениально-смелая, говорит о подлинности памятника.

Я не говорю уже о той народной творческой стихии, которою определена подлинно народная красота, подлинно народное звучание "Слова", пленяющие нас до сего времени.

Автор "Слова" говорит о вещем Бояне, который "своя вещие персты на живые струны воскладаше, они сами князю славу рокотаху".

Пророкотал нам славу и певец "Слова о полку Игореве"! Князьям слава и дружине, которые поборают поганые полки!

Где же и сказать о нашем древнем гениальном певце, как не здесь, как не на том волшебном празднестве, которое перед нами происходит, которое освящено великим творением, великим духом гениальнейшего Руставели, чья подлинная, неумирающая слава неоспорима, непререкаема?

Перед нами одновременно родившиеся песни, величаво-героические песни двух гениальных современников. Я не сравниваю их произведений по их культурному уровню, не сравниваю уже потому, что Руставели творил во время расцвета грузинской культуры, в ее классический период, а автор "Слова" писал на ранней утренней заре русской культуры. Но благородный дух обоих произведений, но герои-

стр. 188


--------------------------------------------------------------------------------

ческая идея, пронизывающая оба произведения, однородны. Перед нами, поистине, два поэтических богатыря, два витязя, Автандил и Тариэль, в новом воплощении. И не может один витязь могучий и всемирно прославленный, не помочь другому витязю, своему собрату, на которого производится вражеское нападение. Бессмертный Руставели, воспевший славу героической Грузии, придет на помощь бессмертному певцу русской славы. И его рука будет так же могуча, как могуча рука единокровного Руставели - богатыря, охраняющего жизнь, счастье, силу, культуру и славу великого русского народа, великого грузинского народа, всех равнобратских народов, составляющих наш великий единый братский Советский Союз.

6

Весь наш народ в этом году отмечает торжественным чествованием память одного из величайших сынов нашей Родины, гениального баснописца Ивана Андреевича Крылова. Двадцать первого ноября исполнилось ровно сто лет со дня его смерти. Физической смерти. Потому что духовно, в своем творчестве, он продолжает жить, слава его продолжает расти, и, по словам Белинского, эта "слава все будет расти и пышнее расцветать до тех пор, пока не умолкнет звучный и богатый язык в устах великого и могучего народа русского".

Чтобы ощутить, насколько дорог нам своим изумительным творчеством Крылов, стоит только на миг представить, что у нас вовсе не было Крылова. Но представить это невозможно: так органично творчество Крылова, таким естественным и необходимым звеном является оно в золотой цепи нашей великой родной литературы. Какая бы это была невосполнимая брешь - отсутствие в ней того драгоценного вклада, который внес в ее сокровищницу гениальнейший баснописец-сатирик, писатель, о котором тот же Белинский сказал, что в художественном отношении сам Пушкин был бы не полон без Крылова.

Основным оружием Крылова была басня. И как он усовершенствовал эту литературную форму, каким смертоносным оружием стала басня в его руках! Это был булат, высочайшего качества сталь. Булатный клинок способен получать при отточке высшую степень остроты. И Крылов дал басне такую отточку.

Крыловскую басню "Булат" мы имеем полное право толковать автобиографически. Этот булат - в условиях николаевского крепостного режима - не получил достойного применения:



Булатной сабли острый клинок
Заброшен был в железный хлам...
Ну так, что не прошло и году,
Как мой Булат в зубцах и в ржавчине кругом,
И дети ездят уж на нем
Верхом.





стр. 189


--------------------------------------------------------------------------------

Здесь явно выражен протест боевого сатирика против попыток превратить его оружие, острый булат, в невинную детскую игрушку, сделать его басни - легкой забавой, чтением для детей.



В руках бы воина врагам я был ужасен, -
Булат ответствует, - а здесь мой дар напрасен,
Так, низким лишь трудом я занят здесь в дому;
Но разве я свободен?





"Но разве я свободен?" - это горестная жалоба Крылова на те тягостные условия, на тот правительственный режим, в котором баснописец находился, будучи вынужден говорить истину "вполоткрыта".

Достойно удивления, до какой степени с крыловской басней "Булат" перекликается знаменитое лермонтовское стихотворение "Поэт". В этом стихотворении тоже речь идет о булатном кинжале:



Не по одной груди провел он страшный след
И не одну прорвал кольчугу... -





который постигла такая же злая участь:



И долго он лежал заброшенный потом
В походной лавке....





Лермонтовский клинок был покрыт "ржавчиной презренья". Такая же ржавчина была и на клинке Крылова. Это не ушло от острых глаз мемуариста того времени Вигеля. Вигель записал, что на Крылове "был выпечатан весь характер простого русского народа". Какой же именно был этот, выпечатанный на Крылове, простонародный русский характер? А вот какой: простой русский народ, по словам Вигеля, вынужден был выносить иго своих угнетателей, но в глубине души он этих угнетателей презирал. Такого рода "ржавчина презренья" сквозила и в баснях Крылова. Его с народом объединяло одно и то же чувство презрения к извечным народным поработителям.

В старину на Востоке был обычай: передавать боевой булат из рода в род, как драгоценность. Как же у нас прежние литературоведы относились к крыловскому булату, к его оружию - к басне? Смешно вспомнить, но в большинстве распространенных старых учебников по теории словесности о басне было сказано буквально следующее: "Басня - вымершая литературная форма". Аминь, значит. Отжила свое время покойница. Мертвая форма! Так эта форма после Крылова и пребывала в могильном забвении. И вдруг в 1912 году она оказалась живой, воскреснув на страницах руководимого Лениным и Сталиным боевого органа большевистской партии газеты "Правда".

Царская цензура поначалу растерялась, а потом, опомнившись, пришла в исступленную ярость. Особо острые басни влекли за собой или штрафы, или конфискацию номеров "Правды", в которых были напечатаны эти басни, разоблачавшие и громившие врагов рабочего класса. Ряд рабочих-редакторов из-за басен подвергся тюремному заключению. Под конец само слово "басня" оказалось запретным. Однажды были представлены в цензуру несколько басен Эзопа в моем переводе. Жирным заголовком умышленно было оттенено: "Басни Эзопа". Но

стр. 190


--------------------------------------------------------------------------------

царский цензор свирепо перечеркнул все басни и на полях рукописи красным карандашом крупно вывел: "Знаем мы этого Эзопа!"

Нет, крыловское оружие, басню, хоронили преждевременно, она уже сослужила добрую службу рабочему классу, и она еще пригодится нам в борьбе со злом и пороками, унаследованными нами от прошлого и мешающими нашему социалистическому строительству, в борьбе с любыми врагами нашей Советской Родины и в борьбе с явными и скрытыми врагами нашей героической партии. И учителем нашим в применении этого испытанного оружия был и останется величайший мастер басни - Крылов. Он жив. Он неразлучен со своим родным народом. Он - драгоценнейший алмаз в сверкающей короне великой и благороднейшей литературы и благороднейшего народа. Гениальный и мужественный народ, в недрах которого выкристаллизовываются подобные алмазы, непобедим!

Подготовка к печати и комментарии А. АНТОНЕНКОВОЙ

стр. 191