В своей работе "В. Боровский в борьбе за пролетарскую литературу" Э. Морозова не ставила перед собой цель дать анализ всего богатейшего и многогранного литературно-критического наследства Воровского. Автор показывает борьбу Воровского за пролетарскую литературу, за утверждение принципов нового искусства. Это действительно главный вопрос, поставленный самой жизнью не только перед Воровским, но и перед всей марксистской критикой.

Раскрывая большую роль Воровского в разработке проблем пролетарского искусства, автор не игнорирует реальной сложности и противоречивости самой постановки Воровским этого вопроса, не обходит неверных и ошибочных утверждений, которые встречаются в статьях критика-большевика.

Боровский, с ленинских позиций выступая против буржуазной критики, глубоко ставил вопрос о сущности и происхождении пролетарского искусства. Ему было чуждо вульгаризаторское представление о пролетарской литературе как о литературе, созданной только выходцами из рабочих, либо посвященной исключительно описанию быта пролетариев. Он рассматривал ее как новый этап в развитии искусства, ибо суть здесь не в теме, а в "духе творчества, в доминирующем настроении". При этом появление пролетарской литературы критик связывал с политической зрелостью и самостоятельностью пролетариата как класса, утверждая, что хотя эстетическое развитие класса несколько отстает от его политического развития, оно тесно с ним связано. Обращаясь не только к литературно-критическим, но и к публицистическим работам Воровского, Э. Морозова приходит к выводу, что критик-большевик считал русский рабочий класс ко времени революции 1905 года вполне оформившимся и осознавшим свою самостоятельность, то есть признавал наличие условий для возникновения и развития пролетарской литературы. Более того, как показывает анализ статьи Воровского "Максим Горький", критик-большевик вслед за В. И. Лениным не только говорил об исторической необходимости возникновения пролетарской литературы, но и утверждал самый факт ее существования, подчеркивая, что появление первого пролетарского писателя - М. Горького было вызвано объективными закономерностями развития общества на новом этапе, - а всю эволюцию творчества М. Горького рассматривал в прямой зависимости от развития рабочего революционного движения в России.

Но в статье "Еще о Горьком" (1911) мы встречаемся совсем с иными утверждениями и другим подходом к самой проблеме пролетарской литературы. Боровский


--------------------------------------------------------------------------------

Э. Морозова, В. В. Боровский в борьбе за пролетарскую литературу, Изд-во Львовского университета, 1957, 102 стр.



стр. 204


--------------------------------------------------------------------------------

довольно решительно отрицает здесь возможность появления пролетарской литературы в России, доказывая, что для этого недостаточно, чтобы пролетариат представлял из себя вполне сформировавшийся класс, а надо еще, чтобы он был "значительной культурной силой" с созревшей "творческой пролетарской психикой".

Чем объяснить это явное противоречие в суждениях Воровского? Этот вопрос неизбежно встает перед исследователями. И на него нельзя ответить, не учитывая сложных обстоятельств литературной и философской полемики того времени. Э. Морозова пошла в этом отношении дальше своих предшественников. Ей удалось более конкретно раскрыть полемический характер статьи "Еще о Горьком", которая была направлена против богдановской теории о пролетарской культуре, связанной со всей системой философских и политических взглядов группы "Вперед". Анализируя платформу "Вперед" и книгу А. Богданова "Культурные задачи нашего времени", Э. Морозова показывает, что "впередовцы" призывали строить пролетарскую культуру в отрыве от революционной борьбы пролетариата и независимо от нее, пытались доказать, что без пролетарской культуры не может быть и пролетарской революции, а следовательно, пролетарская культура в уже законченном виде должна быть создана еще в рамках буржуазного общества. Эта "теория" была тесно связана с философским ревизионизмом "впередовцев", с политическим оппортунизмом их тактики отзовизма. Положение осложнялось тем, что "впередовцы" спекулировали именем Горького, используя его творчество в своих узкофракционных целях.

Воровский уловил ревизионистский характер философских построений Богданова и, в частности, его теории пролетарской культуры, но в полемике с богдановцами он склонен был иногда отказываться от самого понятия пролетарская литература, фальсифицированного и вульгаризированного группой отзовистов. Он не поднялся в данном случае до той позиции, которую занимал в борьбе с "впередовцами" Ленин, решительно отделявший от них Горького и утверждавший, что хотя подлинный расцвет пролетарской культуры будет возможен только после победы социалистической революции, она может зарождаться в недрах буржуазного общества.

Э. Морозова с большим тактом критикует ошибочные высказывания, содержащиеся в статье "Еще о Горьком", убедительно доказывая, что они ни в какой мере не отменяют значения всего того, что сделано было критиком-большевиком в борьбе за пролетарскую литературу, за утверждение ее основных принципов.

Вопрос этот рассматривается автором рецензируемой работы широко и всесторонне и в связи с полемикой о судьбах критического реализма, и на материале статей Воровского, направленных против литературного распада, и особенно при анализе работ критика-большевика, посвященных творчеству Горького.

Анализируя статьи о писателях-реалистах, Э. Морозова показывает, что, вопреки декадентам, кричавшим о крахе реализма и третировавшим его как нечто "серое", Боровский выступил в защиту реализма, утверждал, что сама разнородность писателей-реалистов свидетельствует о его неизжитых возможностях. Особенно удачно проанализированы статьи Воровского о Чехове, мало известные и явно недооцененные в современном чеховедении. Э. Морозова верно отмечает то новое, что вносил Боровский в трактовку творчества Чехова, раскрывая эволюцию мировоззрения и творчества художника, характеризуя перелом, наметившийся в последние годы его жизни. Выступая против буржуазной критики, писавшей о беззлобности и беззаботности чеховского юмора, о "благодушно безразличном" отношении Чехова к людям, Воровский утверждал, что чеховская сатира была направлена против основ сущест-

стр. 205


--------------------------------------------------------------------------------

вующего общества, и отсюда его "бичующий и карающий смех", "безжалостный и беспощадный" по отношению к "господствующей пошлости".

Значительно слабее охарактеризованы в работе статьи Воровского о Куприне и Бунине, не раскрыто большое принципиальное значение их для обоснования необходимости появления новой, пролетарской литературы. Э. Морозова ограничивается в данном случае простым и весьма поверхностным комментированием статей Воровского, вносивших очень много принципиально нового в оценку творчества этих писателей и в разработку вопроса о сущности и путях развития реализма на новом этапе освободительного движения. К тому же в решении этой проблемы автор подчас отдает дань устаревшим догматическим представлениям, высказывает суждения, не свободные от сектантской узости и односторонности.

Еще в начале работы мы встречаемся с заявлениями, которые настораживают своей категоричностью и безапелляционностью. Процитировав высказывание Воровского о том, что "точка зрения пролетариата., совпадает с действительным ходом истории", Э. Морозова делает отсюда излишне прямолинейный вывод, что "только писатель, стоящий на этой точке зрения, способен в своих произведениях глубоко и правдиво воспроизводить жизнь, ибо он не заинтересован в извращении жизненной правды в угоду предвзятой идее" (стр. 14). Ну, а как же быть с писателями, которые не стояли на точке зрения пролетариата и тем не менее давали глубоко правдивые картины жизни, отражали существенные стороны действительности?

В другом месте мы встречаем следующее обобщающее суждение о судьбах литературы критического реализма: "Поскольку буржуазные преобразования в России все еще стояли на повестке дня, постольку и литература критического реализма не исчерпала полностью своих творческих возможностей, не изжила себя, продолжала добиваться определенных успехов. Однако в период выступления на историческую арену пролетариата буржуазное мировоззрение с его общедемократическими устремлениями не было самым передовым" (стр. 51).

Разумеется, на пролетарском этапе освободительного движения буржуазное мировоззрение не только "не было самым передовым", но и прямо противостояло мировоззрению пролетариата. Но разве можно отсюда столь прямолинейно переходить к литературе критического реализма, полностью отождествляя ее с буржуазным мировоззрением и утверждая, что она "не изжила себя", лишь постольку, поскольку не были решены задачи буржуазного преобразования России?

Весь опыт развития русской литературы и судьба критического реализма на Западе показывают, сколь далеки от истины подобные заявления, сколь мало учитывают они реальную сложность процесса литературного развития.

Нельзя не заметить, что подобные утверждения не имеют ничего общего и с концепцией реализма в эстетике Воровского, отмечавшего известную ограниченность критического реализма на новом этапе освободительного движения, но чуждого сектантству и вульгаризаторскому упрощенчеству.

Характеризуя борьбу Воровского за пролетарскую литературу, Э. Морозова, естественно, главное внимание уделяет анализу статей, посвященных творчеству Горького. Эти разделы книги содержат много интересных наблюдений и справедливых соображений, хотя и здесь сказывается подчас тенденция к упрощенному рассмотрению вопроса.

Коротко, но весьма содержательно освещена в работе борьба вокруг Горького, охарактеризован смысл и содержание выступлений декадентской, либерально-на-

стр. 206


--------------------------------------------------------------------------------

роднической и буржуазной критики, стремившейся затушевать классовую сущность и революционную устремленность зарождавшейся пролетарской литературы. Э. Морозова показывает, что буржуазная критика пыталась взять под сомнение самое основное в творчестве Горького - утверждение необходимости революционной борьбы, утверждение нового героя - сознательного борца за свободу. Так, например, Д. Философов писал в 1904 году о Горьком, что "отрицание у него самое непосредственное, подлинное.., но едва Горький переходил к утверждению - талант ему изменяет".

Всем этим декадентским измышлениям Боровский противопоставляет глубокую характеристику творчества Горького, рассматривая его как первого представителя новой пролетарской литературы. В книге приводятся интересные материалы (воспоминания В. Бонч-Бруевича; хранящиеся в архиве Института марксизма-ленинизма письма Воровского к жене), позволяющие полнее охарактеризовать отношение Воровского к Горькому. Особый интерес представляют впервые публикуемые Э. Морозовой отзывы Горького о Воровском, которые найдены ею в архиве Горького. Из этих материалов видно, что, несмотря на разногласия по ряду вопросов (в частности, в оценке образа Ниловны), Горький очень высоко ценил Воровского как замечательного ленинца, талантливого и высокообразованного литератора. В письмах к Н. Пиксанову, составлявшему сборник статей о литературе начала века, Горький предлагал представить марксистскую критику статьями В. Воровского, а в письме к Ромену Роллану, выражая чувство негодования по поводу оправдания швейцарским судом убийцы Воровского- белогвардейца Конради, Горький писал: "Конради убил человека огромной культуры и высокого ума, человека исключительной честности. В. Боровский был одним из моих друзей, и, хотя мы расходились во взглядах на многие вопросы, я глубоко уважал его за прямоту суждений, душевный пыл".

Э. Морозова верно отмечает, что Боровский объясняет новаторство Горького открытой связью его творчества с революционным движением пролетариата, однако в конкретном анализе этой проблемы она подчас несколько обедняет и упрощает концепцию Воровского. Так, например, не вполне уловлена сложность исканий Воровского и богатство его мысли в определении существа и социальной природы горьковского романтизма.

Э. Морозова явно противоречит себе, когда утверждает, что Воровский "не сумел выделить" качественно новые черты романтизма раннего Горького "как романтизма революционного". В действительности критик-большевик видел своеобразие романтизма Горького "как романтизма революционного", хотя и не до конца осознал принципиально новаторские особенности этого революционного романтизма, отразившего своеобразие пролетарской революционности, исторический оптимизм класса, призванного историей, освобождая себя, освободить все человечество.

Другое дело, что он "не сразу разобрался" в природе зарождавшегося нового метода, в котором романтические и реалистические начала составляют "некое органическое единство". Думается, однако, что не следует излишне прямолинейно сопоставлять суждения Воровского с итоговыми формулами, утвердившимися много позднее, так как при этом трудно уловить самое интересное в его наследстве, отражающем процесс напряженных исканий, процесс становления марксистской критики и эстетики.

Не определено своеобразие позиции Воровского и в оценке пьесы "Враги", которую, кстати говоря, Э. Морозова с излишней безапелляционностью называет

стр. 207


--------------------------------------------------------------------------------

"первым произведением, в котором ... начали складываться черты социалистического реализма", игнорируя значение в этом процессе "Мещан" и других произведений Горького.

Исследователь по достоинству отмечает тот факт, что Боровский рассматривал пьесу "Враги" как этапное произведение в творчестве М. Горького. Но утверждение Э. Морозовой, что это мнение Воровского "совпадало со взглядами других критиков-марксистов", в частности с оценками Плеханова и Луначарского, явно нуждается в уточнении.

Известно, что Плеханов в замечательной во многих отношениях статье о "Врагах", высоко оценивая пьесу за правдивое отражение психологии современного рабочего движения, самую эту психологию трактовал с меньшевистских позиций, а пьесу Горького пытался использовать для фракционной борьбы с большевизмом.

Во многом отличной от позиции Воровского была и позиция Луначарского. Если, например, Боровский оценивал "Исповедь" как отклонение от главной линии развития Горького как результат временного удаления писателя от линии "Матери" и "Врагов", то Луначарский в статье о 23-м сборнике "Знания", утверждая значение этих произведений Горького как "серьезных работ социалистического типа", все же выше "Матери" и "Врагов" ставил "Исповедь", в которой видел "полную свободу выражения личности автора, гармонически сливающейся с основной нотой нового искусства - коллективизмом"1.

Излишне прямолинейно и упрощенно охарактеризовано и отношение Воровского к повести "Исповедь". Э. Морозова ограничивается заявлением, что Воровский критиковал Горького за протаскивание богостроительства, за художественную слабость, порожденную "антипролетарской] проповедью богостроительских идеи" (стр. 89).

Но позиция Воровского была и в данном случае гораздо более глубокой и интересной. На материале "Исповеди" он не только показал социальную почву богостроительских теорий, но и проницательно раскрыл сложный процесс борьбы лживой богостроительской схоластики, уводившей писателя от жизни и чувства жизненной правды, в высокой степени свойственного Горькому. Автор "Матери" и "Врагов", утверждал критик, не мог поэтому изобразить пролетариев носителями идей богостроительства. Наоборот ,. уками сознательного рабочего Петра он был вынужден разбивать в прах богостроительские фантазии, к которым сам относился с несомненным сочувствием.

С другой стороны, сказывается в работе и стремление "улучшить" историю, обойти реальную сложность и противоречивость исканий критика.

Так, например, вряд ли можно утверждать, что в статье "Раскол в темном царстве" Боровский "очень тонко полемизирует" с "устоявшимся мнением" о том, что в "Мещанах" изображен конфликт между "отцами" и "детьми" и даже "подчеркивает здесь столкновение новой силы - пролетариата - в лице Нила со старым миром в лице всех Бессеменовых". В действительности же Воровский в этой статье не сформулировал с такой определенностью принципиальное отличие "Мещан" от "Детей Ванюшина". Критик справедливо указал на большую художественность горьковской драмы, на жизненность образа Нила. Но" он не заметил качественного различия между этими двумя произведениями, по-разному изображающими "раскол в темном царстве".


--------------------------------------------------------------------------------

1 А. В. Луначарский, Критические этюды, Л. 1925, стр. 108 - 109.



стр. 208


--------------------------------------------------------------------------------

Можно не соглашаться с Воровским, можно и должно объяснить причину этой ограниченности его суждений, но нельзя приписывать ему то, чего в его статье нет.

Совершенно неосновательными представляются мне рассуждения Э. Морозовой о том, что Боровский "был до некоторой степени прав", упрекая М. Горького в том, что в "Матери" он "изображение революционной борьбы пролетариата отнес на второй план". Автор книги утверждает, что в первой редакции повести "образ матери был ярче и выпуклей других образов и несколько заслонял собой образы рабочих-революционеров" и поэтому "внимание читателей отвлекалось от самого главного в повести - от изображения революционной борьбы пролетариата".

Изображая на первом плане Ниловну, "вдову рабочего человека", Горький раскрывал гуманистическое содержание и подлинную народность революции, выпрямлявшей человека, поднимавшей к сознательной жизни и творчеству истории самых забитых и искалеченных эксплуатацией людей. Вопреки декадентской критике, пытавшейся доказать, что революция разбудила дикие инстинкты и звериные чувства, развязала силы хаоса и разрушения, Горький показал созидательный, творческий характер революции, пробуждающей в борцах за ее победу лучшие, подлинно человеческие черты, обогащающей их духовно и очищающей нравственно.

Вот в чем огромное принципиальное значение образа Ниловны, не случайно ставшей главной героиней горьковской повести. И если можно понять, почему некоторые читатели и критики той эпохи, в том числе и Боровский, не вполне уловили эту горьковскую идею и не до конца осознали значение образа Ниловны, то странно в современной работе читать упреки писателю в том, что он якобы неправомерно изобразил Ниловну "ярче и выпуклей других образов". Неосновательны и ссылки на переработку повести Горьким. Писатель, конечно, "оттачивал ее художественно", но он не только не снижал героического звучания образа Ниловны, а, наоборот, усиливал в ее образе именно те черты, которые раскрывали историческую закономерность и внутреннюю обусловленность движения ее к великой правде революции.

Одна из центральных и наиболее сложных проблем, встающих перед исследователем литературно-критической деятельности Воровского, связана с постановкой критиком-большевиком вопроса о своеобразии нового творческого метода пролетарской литературы. Очень интересные суждения Воровского и в этом случае весьма сложны и противоречивы, а многие вопросы, поставленные им, сохраняют значение и в наше время.

Может ли искусство, не отрываясь от настоящего, отражая всю полноту жизни, вместе с тем "заглядывать в будущее", рисовать завтрашний день, другими словами: не снижает ли романтическая устремленность в будущее силу реалистического постижения настоящего? Эти вопросы с большой остротой поставлены, в частности, в статьях Воровского о Горьком. Э. Морозова справедливо утверждает, что Воровский не вполне уловил своеобразие нового, социалистического искусства, формировавшегося в творчестве Горького. Но сложность и противоречивость исканий критика-большевика и в данном случае недостаточно четко охарактеризована исследователем.

В подтверждение того, что Боровский "указывал на своеобразное слияние реалистического и романтического начал в творчестве М. Горького", на умение писателя увидеть "уже в современности... зачатки желаемого будущего", приводится следующий тезис из статьи "Еще о Горьком": "Действительным (реальная "правда") и возможным (идеальная "правда") для М. Горького является не все то, что в самом деле имеется в

стр. 209


--------------------------------------------------------------------------------

современной ему жизни и современных ему представлениях, а только сумма тех положительных черт, которые способствуют развитию общества в сторону "человечности". Э. Морозова уверяет, что Воровский здесь отмечает "одну из главных особенностей социалистического реализма" (стр. 85). Заметим, однако, что мысль Воровского приведена не полностью, а "сокращена" как раз там, где Боровский формулирует свое понимание эстетической позиции Горького,

"А если, - продолжает он, - такова жизненная правда, то не удивительно, что художественная правда заключается в том, чтобы из этих положительных черт строить идеальный образ той жизни, которая должна быть и будет, ибо нужно, чтобы она была". Таким образом, как это видно из всего контекста статьи, Воровский, во-первых, отождествляет в данном случае эстетическую позицию Горького с эстетическим кредо героя пьесы "Чудаки" писателя Мастакова, а во-вторых, решительно осуждает эту позицию.

В. Воровский выступал против того, чтобы сводить задачу искусства к умозрительному конструированию идеальных образов из суммы положительных черт, искусственно изолированных и отсеянных от всей полноты жизни. Он выступал против сочинительства, против недооценки реализма - и в принципе был совершенно прав. Не прав он был в другом. Он не заметил, что творческая позиция Горького, искавшего и нашедшего в самой жизни реальные пути к осуществлению социалистического идеала, была принципиально отлична от позиции Мастакова, который выдумывал своих идеальных героев, исходя только из субъективных представлений о должном и прекрасном.

Э. Морозова высказывает ряд интересных и заслуживающих внимания соображений о том, почему могла возникнуть эта ошибка в суждениях Воровского, связанная с отрицательным отношением критика к вульгаризаторским теориям "пролетарской литературы" Богданова и с некритическим отождествлением творческих поисков М. Горького с теоретическими установками "впередовцев".

Ошибаясь в данном случае в оценке творческих позиций Горького, Боровский был совершенно прав, выступая против эстетического кредо Мастакова, которое отражало, несомненно, некоторые стороны идеалистической богдановской концепции искусства. И было бы странно сейчас, не замечая этой реальной и исторически объяснимой сложности и противоречивости суждений Воровского, приписывать ему взгляды, которые сам он осуждал, и выдавать их к тому же за выражение "главных особенностей социалистического реализма".

Заметим, кстати, что подобную ошибку допустил и И. Эвентов в своей статье о Воровском в десятом томе "Истории русской литературы", где эстетическая позиция, которую Боровский осуждает, также выдается за выражение его взглядов (см. стр. 165).

Борьба за будущее в искусстве отнюдь не означает ухода от современности, умозрительного сочинительства идиллических картин, а предполагает глубокое познание настоящего и умение увидеть и показать во всей сложности реальные силы и тенденции, которые выражают неодолимость нашего движения к коммунизму. В решении этой магистральной задачи, которая и сегодня стоит перед советским искусством, мы не можем пройти мимо суждений Воровского, который полвека назад ставил эти вопросы, хотя и не мог подчас найти на них верного ответа.

Отмечая прежде всего те положения в рецензируемой книге, которые представляются спорными и несправедливыми, в известной мере отражающими еще не

стр. 210


--------------------------------------------------------------------------------

до конца преодоленные догматические тенденции в нашей науке о литературе, мы, разумеется, не ставим под сомнение значение всей работы Э. Морозовой. Это серьезное исследование, содержащее тонкий анализ целого ряда весьма сложных вопросов, основанного на большом, впервые привлеченном и умело использованном архивном материале.

стр. 211