Не так давно читатель Е. М. Клепиков из села Луценково Алексеевского района, Белгородской области обратился в редакцию "Вопросов литературы" с письмом, в котором просил разъяснить ему, "были! ли у Пушкина философские взгляды", и указать новейшую литературу по данному вопросу. Как раз в это время в Москве появилась книга, специально посвященная теме, заинтересовавшей читателя: из Минска пришла книга И. Гуторова "Философско-эстетические взгляды А. С. Пушкина", выпущенная в 1957 году издательством Белорусского государственного университета имени В. И. Ленина. Казалось, не было ничего проще, как сообщить любознательному читателю о выходе новой книги, которая должна разрешить его сомнения. Поступить так было тем естественнее, что на титульном листе стояла высокая университетская марка, затем сообщалось, что книга рекомендована к печати постановлением редакционно-издательского совета БГУ.

Таким образом, редакция без особых колебаний заготовила письмо читателю. Но, заглянув в книгу перед тем как отправить письмо, мы увидели, что она начинается так: "Велик, многогранен и красочен поэтический облик Александра Сергеевича Пушкина..." В следующем абзаце говорилось: "Пушкин - явление феноменальное, необычайное, редкое, выдающееся... Он обогатил человечество величественными произведениями... значительно возвысил эстетические принципы и взгляды". Перевернув страницу, мы прочли: "Пушкин - наша культурная святыня и всенародная советская национальная гордость. Читать, изучать его произведения, говорить о нем - уже величайшее торжество" (стр. 5).

Стало не по себе от этих претендующих на красивость и не очень грамотных слов, открывающих литературоведческую работу. Что в самом деле может значить выражение "возвысил эстетические принципы"? Можно ли возвысить эстетические взгляды? И почему говорить о Пушкине - величайшее торжество?

Впрочем, все это было только начало. А дальше мы увидели, какое это печальное "торжество" - говорить о Пушкине так, как говорит о, нем И. Гуторов. Мы начали перелистывать страницу за страницей.

Пушкин записывал песни, поговорки, предания, после чего "этот богатейший материал он оформил в сугубо оригинальные произведения отечественной литературы, неразрывно связанные с биографией поэта... каковы: "Черная шаль", "Кавказский пленник", "Братья разбойники", "Бахчисарайский фонтан", "Цыганы" и др." (стр. 24).

"Пушкин очень часто появлялся в самых разнообразных и оригинальных костюмах турка... или разгуливал переодетым евреем, цыганом, греком, украинцем, участвовал в молдавских хороводах, словом, проводил в жизнь лозунг - человек должен быть счастливым" (стр. 34).

"Блажен, кто с молоду был молод, блажен, кто во время созрел", - провозглашал Пушкин и сам являл собою образец человека такой естественности, мудрой простоты, откровенности и прямоты, что может служить ценнейшим объектом для выработки суждений о природе человека художественного труда" (стр. 34).

Пушкин "справедливо считал себя воспитанником природы..." (стр. 21).

"Особенно трогательно говорил далее Пушкин о губительной колониальной политике Соединенных Штатов Америки..." (стр. 53).

"Пушкин поучал, призывал и восклицал..." (стр. 62).

стр. 221


--------------------------------------------------------------------------------

Пестель "казнен... в числе пяти повешенных" (стр. 28).

"Работая над романом "Евгений Онегин", Пушкин вел неустанную борьбу против крепостничества, помещичьего произвола и самодержавия" (стр. 68).

"Пушкин высоко ценил творческую деятельность работников искусства... Пушкин считал унизительным для поэзии всякое легкомыслие, любострастно, голое нравоучение. Работники литературы и искусства должны с благоговейным уважением относиться к своему вдохновенному труду" (стр. 74).

"Пушкин - выдающийся мастер по изысканию социально-важных фабул..." (стр. 83).

"В пушкинские времена... не было, за исключением отдельных лиц, настоящих критиков и литературоведов, мнения которых сделались бы народными" (стр. 87).

Хорошо, что мы не успели отослать письмо читателю Е. М. Клепикову. Вскоре выяснилось, что удивительные "откровения", подобные только что приведенным, нет нужды специально разыскивать: они обнаружились в любом количестве буквально па каждой странице. Возьмем, к примеру, характеристику "Евгения Онегина": в этом романе, оказывается, изображены разные классы русского общества; к этим "классам" автор относит ямщиков, торговых разносчиков и лакеев, а также "перекрахмаленных придворных нахалов во главе с самим императором" (стр. 65).

Примечательным показалось нам еще одно наблюдение, высказанное автором с твердой убежденностью: Пушкин "за короткий срок жизни создал столько произведений, что обыкновенному талантливому человеку даже переписать их невозможно, не то, что усвоить" (стр. 84). Мы долго размышляли над скрытым смыслом этих слов. В самом деле: почему так уж невозможно "переписать"? Почему решительно нельзя "усвоить"? И кто подразумевается под "обыкновенным талантливым человеком"? Не находя ответа на эти вопросы, мы заметили только одно: огромное количество стихотворных цитат, переполняющих книгу, определенно подтверждало, что переписать все-таки много легче, чем усвоить...

Вообще было над чем призадуматься, читая книгу о Пушкине, изданную в Минске. Лишь при беглом просмотре могло показаться, что ее особенности относятся, так сказать, к области стилистики, к своеобразию авторской манеры выражаться. При внимательном чтении выяснилось, что перед нами не просто сборник курьезов, а явление гораздо более значительное и тревожное.

Вот, например, нам пытаются внушить, что Пушкину было присуще"материалистическое понимание истории", на основе которого он "первый открыл, глубоко осознал и реалистически описал (!) в "Евгении Онегине" то, что Россия в его время прочно вступила на путь капиталистического развития" (стр. 43). Выдвинув этот антиисторический тезис, обнаружив в пушкинском романе то, чего в нем нет, автор уже без колебаний заявляет, что "в своих художественных образах Пушкин выразил передовой социальный и эстетический идеал трудового народа" (стр. 55). При этом с легкостью зачеркивается все, что установлено советской наукой по вопросу о народности творчества Пушкина, а также о причастности его к идеологии дворянского освободительного движения 20-х годов - первого этапа революционной борьбы в России.

Впрочем, в этом нет ничего удивительного: И. Гуторов, оказывается, вполне убежден в том, что этот первый этап завершился вместе с разгромом движения декабристов. Вопреки давно принятой нашей наукой, совершенно четкой ленинской периодизации, согласно которой эпоха дворянской революционности длилась примерно до 1861 года, автор приходит к следующему выводу: Пушкин заинтересовался темой

стр. 222


--------------------------------------------------------------------------------

крестьянского восстания "после того, как полностью исчерпала себя тактика военного переворота декабристов и трагически завершился дворянский период освободительного движения в России". Так написано черным по белому на 51-й странице разбираемого сочинения.

В рассуждениях этих есть своя логика. Поэтому, узнав, что Пушкин говорил от имени трудового народа (еще раньше мы читали: "... он всегда был с народом и в народе", стр. 34), а дворянский период к тому же успел "завершиться", мы уже можем легко предугадать, что за этим последует попытка приблизить Пушкина к крестьянской революции. И действительно, отменив всю сложность его отношения к народному восстанию, автор без малейших оговорок утверждает, будто Пушкин "всячески прославлял и оправдывал крестьянские бунты, выступления и восстания против помещиков" (стр. 52).

Так выясняется вульгаризаторская тенденция, пронизывающая книжку: стремление "приукрасить" подлинный облик поэта, искусственно его "осовременить", превратить в демократа и чуть ли не марксиста. Кстати, в одном месте так и написано, что Пушкин "уловил" существо земельной ренты "задолго до Маркса" (стр. 42). В другом месте, указывая на некоторые совпадения между эстетическими суждениями Пушкина и классиков марксизма, автор не делает даже попытки определить то расстояние, которое отделяет великого поэта от научного материализма.

Для нашего исследователя вообще нет никаких проблем или нерешенных вопросов, ему ничего не стоит самое сложное превратить в самое простое. Зачем, к примеру, разбираться в "байронизме" Пушкина, зачем утруждать себя историческим изучением этого вопроса, если гораздо проще объявить, что "байронизм" южных поэм "измышлен безродными космополитами" (стр. 25). Зачем вообще анализировать идеологию, мировоззрение Пушкина во всей его сложности и противоречиях, если гораздо легче повторять, как заклинание, одну и ту же мысль, что Пушкин - лучше всех и выше всех.

Изрядно упростив таким способом свою задачу, автор рассыпает по адресу Пушкина комплименты, в которых тот, конечно, вовсе не нуждается: Пушкин "...во многом превосходил всех отечественных и иноземных своих современников" (стр. 14); "И никто из поэтов мира в такой степени не использовал народную речь,.., как это сделал Пушкин" (стр. 17); "В идейном отношении Пушкин для своего времени был самым передовым писателем мира" (стр. 36); "...по своему материалистическому миропониманию стоял несравненно выше любого тогдашнего ученого, историка, писателя, литературоведа" (стр. 36); "Философская мысль Пушкина и в вопросах о движении стояла выше понятий западноевропейских мыслителей типа Декарта, Спинозы и их последователей" (стр. 41); "...первый в истории мировой литературы выразил комплекс мыслей о том, что история страны есть история народа" (стр. 47) и т. д.

Склонность к подобного рода облегченной "методологии", к автоматизму в раздаче комплиментов приводит порой к поразительным выводам: "Пушкин более чем кто(!) из современников ненавидел царскую Россию, самодержавно-полицейский строй" (стр. 72). Но, чтобы возвеличить Пушкина, как будто нет необходимости принижать его современников. Вряд ли можно думать, что Рылеев или, скажем, Пестель обожал и самодержавие.

Анализ творчества Пушкина в книге производится весьма нехитрыми способами, без лишних затей. Хотите знать, откуда в ранней пушкинской лирике появились мотивы грусти и разочарования? Ответ готов: "...не считая частных арестов (??), Пушкин в царской России постоянно чувствовал себя узником. Оскорбительно было, ко-

стр. 223


--------------------------------------------------------------------------------

нечно, и то, что юный Пушкин всегда ощущал нужду". Отсюда, по мнению автора, и все печали, то есть "постоянные переходы в его настроении... от бурных коллективных пиршеств к полному уединению..." (стр. 35).

Хотите выяснить происхождение антибуржуазных настроений у Пушкина? Это совсем просто: "В силу особого социального положения интеллектуального работника, писателя-профессионала, жившего на средства своего труда, а не на доходы от поместий или жалованье государя, Пушкин... отрицательно высказывался и о новых капиталистических отношениях, прочно сложившихся к тому времени в Англии и Америке" (стр. 53).

Изысканность художественного анализа простирается так далеко, что в "Евгении Онегине" исследователь обнаруживает не только "напряженные баллады" (стр. 67), но и "крылатые фраземы" (стр. 60); в стихах о "жеманном коте", который "мурлыча лапкой рыльце мыл", он отмечает "характерные для описываемых картин жизненные гулы" (стр. 67); наконец, он хвалит Пушкина за то, что тот "ярко живописал этнические, географические, климатические (!) особенности России" (стр. 31). И еще многое другое можно найти в работе И. Гуторова.

Здесь снова обильно цитируется "фольклоризированный вариант" десятой главы "Евгения Онегина", усердно пропагандируемый И. Гуторовым, не желающим видеть в этом "тексте" совершенно явную фальшивку. Несмотря на специальное обращение автора к читателю: "Полностью эту фольклоризированную главу читайте в "Ученых записках" БГУ, выпуск XXVII, серия филологическая, 1956" (стр. 26), мы полагаем что нет никаких оснований ни читать, ни цитировать эту "главу", особенно после статьи Д. Благого "О казусах и ляпсусах" ("Новый мир", 1957, N 2), где неопровержимо доказана несостоятельность текстологических открытий И. Гуторова.

К этим последним мы должны отнести и цитату из "Евгения Онегина", приведенную на 61-й странице. Здесь известные стихи, относящиеся к отцу Татьяны, набраны курсивом в таком виде:



Смиренный грешник,
Дмитрий Ларин,
Господский раб и бригадир,
Под камнем сим вкушает мир.





Так как помещик Ларин вряд ли мог быть господским рабом (у Пушкина прежде было: "господний раб"), то перед нами либо очередной "фольклоризированный вариант", либо... все-таки прав И. Гуторов: обыкновенному талантливому человеку даже переписать не так то просто, не то, что усвоить.

Самостоятельный интерес представляют исторические наблюдения, содержащиеся в книге. Вот на стр. 5 можно прочесть, что "в пору рождения Пушкина Александр I преднамеренно отдалял от себя русских и заменял их немцами, французами и другими иностранцами. Во главе правительства становились Клейнмихели, адлерберги, бенкендорфы, нессельроды... возглавлявшие экономическую, идеологическую и военную интервенцию в России". Здесь все невероятно и непостижимо. Во-первых, "в пору рождения Пушкина" царствовал Павел I, а Александр вступил на престол в 1801 году. Во-вторых, Александр I никогда не окружал себя французами. В-третьих, как подсчитал харьковский преподаватель Л. Фризман, приславший в редакцию "Вопросов литературы" письмо по поводу книги И. Гуторова, П. А. Клейнмихелю"в пору рождения Пушкина" было шесть лет, министром же он стал много лет спустя после смерти Александра I - в 1842 году;В. Ф. Адлербергу в тот же период было семь лет, а мини-

стр. 224


--------------------------------------------------------------------------------

стром он был назначен в 1852 году; А. Х. Бенкендорф, родившийся всего на пятнадцать лет раньше Пушкина, вошел в правящую верхушку только после смерти Александра I - в 1826 году; наконец, К. В. Нессельроде стал министром в 1816году, но это также трудно назвать "порой рождения" Пушкина. И кроме того, как бы ни хотелось нам осудить упомянутых верных слуг Николая I, все-таки придется признать, что никакой экономической и тем более военной интервенции в России они не возглавляли.

Познакомившись на этом примере с историческим кругозором исследователя, мы уже без особого удивления воспринимаем его сообщение о том, что после разгрома восстания декабристов "правителем страны фактически стал Аракчеев, наука и культура отданы были на растерзание министру просвещения мистику князю Голицыну" (стр. 51). До сих пор все по старинке думали, что Аракчеев был всесильным временщиком лишь до вступления на престол Николая I, - затем он потерял всякий вес. Что же касается князя Голицына, то прежде было известно, что он перестал быть министром просвещения за два года до восстания декабристов.

Мы не будем останавливаться на многих менее значительных "открытиях". Так ли уж, в самом деле, важно, что "Вольное общество любителей российской словесности" И. Гуторов переименовал в "Вольнолюбивое общество..." (стр. 15); основанное Гракхом Бабефом "Общество равных" он называет "Заговором равных" (стр. 33); отзыв Гончарова об "Евгении Онегине" он относит к тому времени, "когда роман выходил еще отдельными частями" (стр. 66), а это было в 20-х годах! Гончаров тогда едва ли выступал с критическими отзывами. Пушкин, по данным автора, "приблизил" Белинского к журналу "Современник" (стр. 72), хотя в истории литературы такой факт доныне не был отмечен. К числу "виднейших мастеров" романа в книге отнесены наряду с Рабле и Сервантесом - Ф. Эмин, Матвей Комаров и Херасков (стр. 67 - 68). Однако Матвей Комаров известен лишь как автор лубочных книг о Милорде и Ваньке Каине, а романы Хераскова умерли вместе с классицизмом. К тому же ни один из названных писателей никогда и не помышлял о соперничестве с автором "Дон-Кихота".

Не углубляясь в эти безусловно второстепенные детали, отметим только один казус, который произошел в книге с декабристом Бестужевым. Если верить И. Гуторову, Бестужев в альманахе "Полярная звезда" написал о Пушкине следующую невразумительную чепуху; "Собственно говоря, литература по вопросу о народности в эти годы практически едва ли не сводилась к прогнозу личного творческого пути Пушкина, настолько он представлял собой вершинное явление русской литературы..." (стр. 19). И. Гуторов утверждает, что все это написано собственноручно Бестужевым, и даже датирует приведенный текст 1823 годом. Но кто же поверит, что столь косноязычная канцелярщина могла выйти из-под пера писателя-декабриста?

Не беремся окончательно судить, откуда взялись слова, ненаписанные Бестужевым. Но нельзя не заметить, что в них все-таки угадывается стиль самого автора книги, его несравненная манера выражаться. Правда, с другой стороны, не понятно, зачем бы он стал выдавать свои суждения за бестужевские? Как бы то ни было, во всем этом есть нечто загадочное...

Где же, однако, философские взгляды Пушкина? - может спросить читатель. Что сказано о них в разбираемом труде? Увы, на этот законный вопрос ответить почти нечего. В книжке несколько раз говорится о "философской мудрости" Пушкина, вводятся такие новые понятия, как "жизненный материализм" (стр 40) и "жизненно-материалистическое мировоззрение" (стр. 13), но значение этих понятий не объясняется. Характер пушкинского материализма остается невыясненным, а невнят-

стр. 225


--------------------------------------------------------------------------------

ные замечания о "воинствующем атеизме" Пушкина и о философском смысле стихотворения "Движение", конечно, не заменяют сколько-нибудь серьезного изложения главной темы. Эта тема буквально тонет в хаотически нагроможденных биографических подробностях, не идущих к делу, в "открытиях" и изречениях, образцы которых приводились выше.

Странно, что всего этого не заметил и те, кому книга обязана своим появлением на свет божий: ведь этот "труд", изобилующий всевозможными ляпсусами, отмеченный полным пренебрежением к истине, чудовищной небрежностью, отсутствием всякого представления о принципах и нормах научного исследования, кто-то в свое время обсуждал, кто-то рекомендовал к печати, кто-то редактировал. Еще более странно, что кто-то из работников кафедры литературы БГУ нашел возможным осторожно похвалить сочинение своего коллеги и направить рецензию в московский журнал, - не за тем ли, чтобы предупредить нежелательную критику? И, наконец, уже не странно, а печально, что кому-то (прежде всего, вероятно, минским студентам-филологам) предстоит теперь эту книгу читать и, может быть, - страшно подумать - с ее помощью изучать Пушкина!

Да, хорошо, что мы вовремя успели задержать письмо, адресованное читателю Е. М. Клепикову. Судя по всему, он вряд ли поблагодарил бы редакцию за добрый совет - познакомиться с новой книгой о философско-эстетических взглядах Пушкина. А что подумал бы он об издательстве Белорусского государственного университета? Вероятно, ничего хорошего. Скорее всего, он подумал бы, что издательство, которое преподнесло читателям малограмотное, антинаучное сочинение И. Гуторова, должно пощадить хотя бы их, читателей, - если уж ему не дорога собственная репутация.

стр. 226