В 1957 году в Париже вышла в свет книга литературоведа Пьера Бродена "Основные направления и темы современной французской литературы", представляющая собой третий, завершающий том большого исследования; два предыдущих тома работы П. Бродена, изданные в 1955 и 1956 годах, состояли из отдельных монографических глав-очерков о французских писателях XX века.

Три объемистых тома книги Бродена содержат большой фактический материал; они дают немало сведений из истории художественной литературы Франции за период с 1919 года до середины 50-х годов; читатель найдет здесь и биографии почти пятидесяти писателей, и тщательно составленную библиографию произведений каждого из них, и довольно подробное изложение содержания их произведений, и полезные факты из истории возникновения и жизнедеятельности ряда литературных групп, школ, направлений, журналов. В этом смысле труд французского литературоведа имеет определенную положительную ценность как своего рода свод разнообразных фактических сведений, как историко-литературный справочник.

Однако это пособие не дает, к сожалению, сколько-нибудь полной и правильной картины состояния и развития французской литературы нашего века. Пьер Броден рассматривает - за редкими исключениями - только буржуазную, реакционную литературу, стремясь выдать ее за всю французскую литературу. И операцию эту автор проделывает под лозунгом максимальной объективности.

Чуть ли не каждая страница рецензируемого труда представляет собой сочетание двух несовместимых, на первый взгляд, вещей: тщательно подчеркиваемого, поминутно выставляемого напоказ авторского беспристрастия в оценках, этакой полнейшей научной самоотрешенности - и стыдливо скрываемой, но явно прорывающейся наружу авторской тенденциозности. Но читаешь страницу за страницей, главу за главой - и начинаешь понимать, что взглядам автора на литературный процесс в целом и на каждый частный факт литературы в отдельности трудно отказать в своеобразной цельности и последовательности. Ибо авторское "бесстрастие" и "беспристрастие" - это здесь не что иное, как благожелательная снисходительность, зачастую переходящая в полное сочувствие - ко всем и всяким проявлениям общественной и литературной реакции, а авторская пристрастность и тенденциозность - это глухая враждебность ко всему прогрессивному. Обо всем этом, столь обычном для литературоведа буржуазного толка, "комплексе необъективности", может быть, и не стоило бы говорить слишком подробно, если бы работа Бродена не имела далеко идущих целей - дать обзор всей французской литературы XX века. К тому же на столь обширном материале очень удобно поближе познакомиться с некоторыми приметами методологии, во многом характерной и для других буржуазных критиков и литературоведов в современной Франции.

Во введении к третьему тому Броден пишет: "Мы считаем, - да не прогневаются некоторые критики, - что значительные писатели и значительные произведения имеются и в правом лагере и в левом, и даже в центре, и надеемся показать это в главах, предлагаемых вниманию читателя" (т. III, стр. 12). Но в том-то и беда, что во всех трех


--------------------------------------------------------------------------------

Pierre Brodin, Presences contemporaines, Litterature; t. I, 1956, 480 p. t. 11, 1955, 425 p. t. III, 1957,316 p. Paris. Nouvelles editions Debresse.



стр. 232


--------------------------------------------------------------------------------

томах автор стремится показать нечто совсем другое, а именно - что значительные произведения создаются только в правом лагере (ну, и в "центре", если хотите!), а в рядах левых, демократических литераторов сколько-нибудь значительное произведение может появиться только вопреки прогрессивным взглядам его автора. "Можно сказать, что в литературе, как и в области финансов (!?), большинство французов находится справа" (стр. 25). С другой стороны (или, пожалуй, все с той же самой стороны), Бродену кажется, что все лучшее в "коммунистической" литературе связано с сюрреализмом, с вычурностью стиля, с бунтом против морали или просто с талантом - и это лучшее "не очень многим обязано марксистской идеологии" (стр. 267).

Все это пока еще область деклараций. Обратимся к тем главам, где Броден старается на конкретном литературном материале доказать свои тезисы. Впрочем, достаточно взглянуть на содержание каждого тома, чтобы убедиться в удивительном факте: в работе Бродена не нашлось места для анализа творчества ни Ромена Роллана, ни Анри Барбюса, ни Жан-Ришара Блока. Нет очерков ни, скажем, об Эжене Даби, ни о поэзии Гийевика, ни о юмористике Жоржа Куртелина, ни о социальном романе Филиппа Эрриа. Зато с необычайной щедростью предоставлено место монографическим очеркам о Марселе Жуандо, Жорже Бернаносе, Жане Жионо, Анри Монтерлане, Андре Бретоне, АрманеСалакру, Анри Мишо, Жюльене Грине, Раймоне Кено, Репе Шаре, Поле Моране, Альбере Камю, Жане Полане и многих других литераторах "справа", а в обзорных главах с восторгом говорится о серых опусах Ромена Гари, о "чисто психологических" романах фашистского прихвостня Люсьена Ребате, о бредовых экзерсисах Самюэля Беккета и т. п.

Правда, есть у Пьера Бродена отдельные очерки, посвященные Арагону, Полю Элюару; есть главы об Антуане де Септ-Экзюпери, о Роже Мартен дю Таре, о Жаке Превере, Но облик этих писателей предстает перед читателем в искаженном виде. Приведем некоторые примеры.

Так, довольно подробно останавливаясь на раннем, сюрреалистском периоде творчества Луи Арагона, критик затем пренебрежительно отзывается о многих последующих вещах Арагона, трактуя их как "пропагандистские". Знаменитая арагоновская "Баллада о том, кто пел под пыткой", проникнутая благороднейшим патриотизмом, одна из вершин французской гражданской лирики, эта поэма для Бродена - всего лишь "стихи на случай", которые он противопоставляет любовной лирике Арагона (т. 1,стр. 192). Броден искусственно разрывает единое творчество писателя на две части, в одной из которых оказываются "чисто политические стихи" (это, так сказать, "плохая часть"), а в другой - "прелестные куплеты о любви и весне" (там же).

В главе об Элюаре также делается попытка объявить политическую лирику Элюара, его поэзию борьбы и светлого оптимизма, поэзию гнева и мудрых философских раздумий - ниже "качеством" по сравнению с его интимно-лирическими стихами (стр. 120). Упомянув о том, что война в Испании потрясла Поля Элюара, автор даже не счел нужным отметить, на чью же сторону встал поэт - поэт, клеймивший франкистов, поэт, воспевавший мужество республиканской Испании. Сборник Поля Элюара "Политические стихи" просто не упоминается в главе; сборник "Урок морали" рассматривается как изображение борьбы чисто абстрактных начал добра и зла, тогда как эти стихи Элюара проникнуты коммунистической идейностью. Поэму "Непрерывная поэзия" Броден совершенно неправомерно выдает за свидетельство отхода Поля Элюара от принципов активного вторжения поэзии в жизнь. Цитируя знаменитые стихи Элюара о Габриэле Пери, Броден неожиданно обрывает цитату перед самым

стр. 233


--------------------------------------------------------------------------------

именем замечательного патриота-коммуниста, стремясь лишить волнующие строки Элюара их конкретной, ударной силы (стр. 114). Вот оно, законченное выражение буржуазной объективности!

В главе о Сент-Экзюпери, писателе-гуманисте, отдавшем свою жизнь победе над гитлеризмом, Броден пытается навязать читателю мысль о том, что все симпатии писателя были якобы обращены к одинокому человеку (стр. 244), тогда как автор "Ночного полета" и "Земли людей" с такой горечью воспринимал трагическую изолированность человека от человека в капиталистическом мире, тогда как весь пафос творчества Антуана де Сент-Экзюпери - в призыве к установлению человеческой общности и братства (о чем, кстати, упоминает и сам Броден в другом томе своего труда!).

Не получило в книге Бродена достаточно ясного и верного освещения и творчество поэта Жака Превера, пользующееся большой популярностью в широких демократических кругах Франции. Причину успеха поэзии Превера автор справедливо видит в том, что поэт "стоит на стороне народа, что у него с народом - общие враги и общие симпатии" (стр. 256), ной вкусы народа, и проблематика стихов Превера трактуются Броденом крайне упрощенно, фальшиво. Превер, автор острых сатирических поэм и стихотворений, направленных против буржуазного лицемерия и жестокости, против клерикальной реакции, против агрессивной военщины, - превращается под пером Бродена в беззлобного каламбуриста, в добродушно лукавого шутника, в "чуждого ненависти, улыбающегося анархиста" (стр. 258), чья главная тема - "не ненависть, а любовь" (там же). Действительно, в творчестве Жака Превера немало изящных и милых поэтических пустячков, прелестных лирических шуток и песенок, зачастую лишенных социального подтекста. Есть у Превера и стихи абстрактные, аллегорические, порой предельно зашифрованные, даже заумные, созданные в ключе декадентской эстетики. Но гораздо больше у него иных стихов, определяющих подлинное творческое лицо поэта. В лучших вещах Превера и каламбур, и некоторые элементы аллегории и символики подчинены большим социальным темам. В его стихах последовательно проходит мотив бескомпромиссной ненависти к буржуазным хозяевам жизни; он смотрит на мир глазами трудящегося человека из народа, а отнюдь не глазами беззаботного случайного прохожего. Об этом свидетельствуют многие и многие вещи Превера, среди которых можно назвать, например, поэму "Штык в землю", стихи "История лошади", "Речь о мире", "Отче наш", "Охота на ребенка", "Грязное белье", "Пейзаж-преобразователь". Но Пьер Броден предпочитает говорить не о социальной проблематике поэта, не о гражданской страстности, пробивающейся сквозь внешнюю видимость добродушной шутливости, а только о кажущейся незлобивости преверовской поэзии, выдаваемой критиком за суть идейной и моральной позиции Жака Превера.

Вообще писательскую тенденциозность, связанную с неприятием буржуазного порядка вещей, Броден часто старается просто не замечать. Даже роман Роже Мартен дю Гара "Жан Баруа", где предельно ясна авторская позиция, где все симпатии писателя целиком выявлены, где все дышит гневом и ненавистью к клерикальной, идеологической, политической реакции, - даже этот роман Броден ухитряется объявить проявлением беспристрастности творческого метода Р. Мартен дю Гара (т. II, стр. 265).

Броден старательно обходит стороной вопросы классовых симпатий писателей, социальной проблематики произведений - обходит и в тех случаях, когда речь заходит о творчестве буржуазных писателей, в той или иной мере продолжающих линию кри-

стр. 234


--------------------------------------------------------------------------------

тического реализма, правдиво отражающих те или иные стороны буржуазной действительности. Броден упорно ограничивает свой исследовательский кругозор вопросами стиля произведений и вопросами этики. Так, анализируя романы Франсуа Мориака, Броден сводит все их значение к моральной и религиозной проблематике. Присущая ряду романов Мориака резкая критика буржуазной семьи, буржуазного аморализма, культа денег в капиталистическом обществе - остается вне поля зрения Бродена. Роман Ф. Мориака "Поцелуй, дарованный прокаженному", в котором трудно не заметить тему уродства семейных отношений в среде провинциальной буржуазии, охарактеризован Броденом весьма плоско как "история физических и нравственных пыток, переживаемых человеком безобразного телосложения" (т. I, стр. 23). Роман "Тереза Декейру" - это, по Бродену, всего лишь "портрет преступницы" (стр. 23). Столь же однобоко рассматривает Броден все другие книги Франсуа Мориака - писателя, в чьем творчестве элементы критического реализма так сложно переплелись с натуралистическими вывертами и с католическим дидактизмом.

Что касается писателей откровенно реакционных, выражающих крайнюю степень идейного и художественного разложения буржуазной литературы, то здесь Пьер Броден не скупится на восторги. Апологетически излагается Броденом творческий путь Жюля Ромена, мюнхенца, профашиста, чьи послевоенные книги, полные ненависти к рабочему классу Франции, к демократическим силам, свидетельствуют о деградации Ж. Ромена как писателя, находятся, по существу, за пределами художественной литературы. Восхваляя творчество Жюля Ромена, его "унанимизм", его "Людей доброй воли", его стиль, критик даже не пытается проследить идейную эволюцию, которую претерпевает автор "Людей доброй воли", скатившийся к началу второй мировой войны на фашистские позиции.

Еще более восторженно отзывается Броден о другом фашисте - о Поле Моране. Этот оголтелый расист, запугивающий слабонервных буржуа жупелом "неизбежности афро-азиатского вторжения в Европу" (т. II, стр. 367), человек, предавший свою родину в годы войны, находит в лице Бродена своего защитника и пропагандиста. Меланхолически сообщив, что война и оккупация "несколько скомпрометировали Морана и повредили его популярности", и объяснив этот весьма прискорбный факт тем, что взгляды Морана "не совсем соответствовали обиходной демократической идеологии", Броден завершает свое рассуждение очаровательным пассажем. "Само собой разумеется, что для историка литературы идеи Морана не имеют ровно никакого значения. Многие читатели будут по-прежнему любить Морана, так же как и Шардонна, потому что оба они хорошие писатели" (там же; подчеркнуто П. Броденом).

Выходит, что плохо сказываются на творчестве писателей только их прогрессивные идеи (получаются "пропагандистские произведения"!), а реакционные идеи ничуть не могут повредить высоким литературным достоинствам писаний мракобесов, расистов, антидемократов, человеконенавистников.

К политическим взглядам реакционеров Броден трогательно терпим. Рассказав о крайне фашистских взглядах коллаборациониста Монтерлана, Броден мягко замечает: "Многие французы увидели в самурайской философии Монтерлана антигуманистическую доктрину" (т. I, стр. 157). Неоднократно цитирует Броден предателя Франции Р. Бразийяка, расстрелянного за сотрудничество с гитлеровскими оккупантами. Творчество Анри Мишо, выражающее собой предельный распад формы и содержания, вызывает щедрые похвалы Бродена. В книге Бродена Анри Мишо предстает как "один из самых признанных больших поэтов атомной эры" (стр. 217), ибо

стр. 235


--------------------------------------------------------------------------------

"его поэзия живет ожиданием новой мировой войны и разрушений все более научных (?!) и все более действенных" (там же). "Мишо - великолепный исследователь подсознательного, - захлебывается Броден. - Мишо сумел лучше всякого сюрреалиста описать богатства внутреннего мира, дать опись призраков, притаившихся по ту сторону индивидуального и коллективного сознания" (там же). Читателю достаточно открыть любую книжку Мишо - и он увидит, что творчество этого писателя находится "по ту сторону" нормальной человеческой психики и литературы. Но для Пьера Бродена - это "борец и созидатель, сделавший свое искусство прибежищем, местью, протестом против жестокостей жизни, против враждебных сил, против судьбы" (стр. 218).

И еще один любопытный штрих, характерный для "объективной" методологии Пьера Бродена. Весь третий том изобилует перечислением тех общих черт, которые, по мнению автора, присущи разным периодам французской литературы. Вот некоторые из этих черт (показательны и сами формулировки, и их суть): "Избавление от натуралистического ига: юмор, чудесное, вычурность", "Бегство в чувственность и инстинкт: апология тела, желания, поиски счастья, культ природы", "Возрождение и триумф мифов" и т. д. Все эти темы и "направления" критик рассматривает в отрыве от анализа общественных условий, породивших те или иные литературные явления. Под ту или иную рубрику попадает множество самых различных, порой полярно противоположных друг другу книг. Произвольно обобщаются различные внешние признаки, и за этим "обобщением" теряются конкретные черты писательской индивидуальности, социального и художнического облика авторов перечисляемых книг.

Ухватившись за такую "общую черту", как интерес некоторых писателей 20-х годов к теме детства и юности ("как к области чего-то необычного, отличающегося от обычных жизненных норм", т. III, стр 63), Броден ставит в этой связи рядом такие произведения, как "Пьер и Люс" Ромена Роллана, "Плоть и кровь" Мориака и "Утреннюю смену" Монтерлана (стр. 64). Эти лихие компаративистские рейды позволяют П. Бродену с легкой совестью "сравнить", "обобщить", "сблизить" четыре "романа-потока" 30-х годов: "Семью Тибо" Р. Мартена дю Гара, "Людей доброй воли" Ж. Ромена, "Салавена" Ж. Дюамеля и "Реальный мир" Арагона (стр. 157). Какое Бродену дело до того, что эти романы предельно несхожи друг с другом решительно во всем - в своей идейной сущности, в художественном методе, в политическом резонансе, ими вызванном] Что ему до того, что всей своей художественной логикой эпопея Арагона доказывает неизбежность краха того самого мира, мира капиталистического, ради защиты которого создана бесконечная вереница томов "Людей доброй воли" Ж- Ромена!

Говоря о теме действия и героики в 30-е годы, Броден столь же бойко "проходится" по творчеству Жоржа Бернаноса, Андре Мальро, Сент-Экзюпери, Жана Жионо и Монтерлана: "На смену времени гуманистов пришло время авантюристов и борцов" (стр. 168). Но ведь героическая тема гуманиста Сент-Экзюпери не имеет никаких точек соприкосновения ни с авантюризмом и культом жестокости в "спортивных" романах Монтерлана, ни с христианским фанатизмом Бернаноса! Страницей дальше сам Броден проводит водораздел между "героикой" в книгах разных писателей, но и здесь не обходится без конфуза: теперь в одном ряду оказались, например, Бернанос, Сент-Экзюпери и Арагон - как писатели, для которых действие не самоцель, а средство (стр. 169). Средство для чего?!

Рассказывая о литературных направлениях в литературе Франции XX века,

стр. 236


--------------------------------------------------------------------------------

Пьер Броден усиленно подчеркивает "плодотворность" экспериментаторских трюков дадаистов, сюрреалистов, представителей экзистенциализма, защитников литературы "объекта" (стремящихся изображать нелюдей, а вещи) и т. п. Самым плодотворным течением Броден считает сюрреализм, выразивший "всеобщий бунт личности и поиски высшей реальности" (стр. 33), сюрреализм, который, оказывается, "превратил поэзию в инструмент познания" (стр. 101) и выразил собой "мораль человеческой свободы и солидарности" (стр. 243)!..

И, наконец, оказывается, что "самой поразительной чертой десятилетия" 50-х годов является стремление "уйти от действия" в область чистого искусства (стр. 291). Ибо "уставшая слушать политико-философские проповеди публика все больше начинает требовать повестей, пьес, которые развлекали бы ее" (стр. 286). И это говорится о 50-х годах - о том самом времени, когда французская литература широким фронтом повернулась к отражению наиболее актуальных проблем современности.

В последние годы писатели самых разных творческих биографий, разных поколений, разных политических взглядов создали много интересных книг, обращенных к демократическим читательским кругам, книг - разумеется, с разной степенью полноты - отвечающих запросам современности. Никак нельзя, не погрешив против истины, назвать бездумным, развлекательным чтением произведения Пьера Гаскара, Жоржа Коншона, Филиппа Эрриа, Веркора, Симоны де Бовуар, Андре Шамсона и целого ряда других писателей. Их остро проблемные книги, вышедшие в 50-е годы, говорят о прошлой войне и о послевоенной жизни Франции, рисуют жизнь современного Парижа и провинции, армейских офицеров и банковских служащих, моряков и журналистов; этим книгам присущ критический взгляд на современную капиталистическую действительность, они не развлекают читателя, а заставляют его задуматься над многими важнейшими сторонами жизни. Следует сказать и о большом отряде французских писателей, стоящих на позициях социалистического реализма, писателей, написавших в последние годы правдивые мужественные книги о сегодняшней Франции и ее народе, - это Арагон, Андре Стиль, Эльза Триоле, Пьер-Жан Шаброль, Пьер Дэкс, Пьер Гамарра и многие другие. Какой далекой от действительного положения вещей оказывается та односторонняя оценка, которую дает современной литературе Франции Пьер Броден!

Нет, литература XX века во Франции - неизмеримо более богатая и яркая, более многогранная и жизнеспособная, более правдивая и демократическая литература, чем это представил в своей книге буржуазный литературовед. Шоры буржуазной "объективности" и буржуазной тенденциозности мешают ему видеть в истинном свете пути развития современного искусства.

стр. 237