ОТ РЕДАКЦИИ

В "Историко-литературном сборнике" (Изд. АН СССР, М. - Л. 1957) опубликована работа А. Бритикова "Образ Григория Мелехова в идейно-художественной концепции "Тихого Дона". Автор ее выступает против сложившейся в послевоенные годы в советском шолоховедении трактовки трагического в "Тихом Доне". В публикуемых в этом номере статьях Л. Якименко "О трагическом в "Тихом Доне" М. Шолохова"" и Н. Маслина "Трагедия или эпос?" критикуется позиция А. Бритикова; напротив - автор напечатанной далее статьи "Концепция исторического заблуждения и социалистический реализм" Н. Драгомирецкая поддерживает его точку зрения. Считая, что в исследовании А. Бритикова немало спорного, редакция полагает, что дискуссия поможет более глубокому и всестороннему освещению сложной проблемы, затронутой в статьях.

Есть произведения, к которым приковано внимание читателей многих поколений. Обращаясь вновь и вновь к таким книгам, мы ищем в них не только радость, не только эстетическое наслаждение, - мы, проверяя свои чувства размышлениями, пытаемся найти в них ответы на многие тревожные и волнующие вопросы современности.

Одним из таких произведений является "Тихий Дон" М. Шолохова. Не случайно вокруг этой книги, уже после опубликования в 1928 году первых двух томов, завязалась идейная борьба, которая, в сущности, продолжается и сейчас.

стр. 38


--------------------------------------------------------------------------------

Естественно, что борьба ведется прежде всего вокруг образа Григория Мелехова. То или иное понимание, истолкование смысла трагедии Григория Мелехова определяет не только глубину прочтения романа, меру постижения его идейно-философского смысла, но и принципиальную позицию исследователя, его отношение к литературному процессу, к действительности, его понимание сущности социалистического реализма.

В этом смысле мне кажется весьма поучительной статья А. Бритикова "Образ Григория Мелехова в идейно-художественной концепции "Тихого Дона".

Редколлегией "Историко-литературного сборника" (В. Базанов, В. Гусев, В. Ковалев) эта статья рекомендуется как работа, которая "критически пересматривает некоторые установившиеся взгляды по таким вопросам, как сущность трагического в "Тихом Доне" М. Шолохова..."1.

В прошлом ряд критиков своим истолкованием образа Григория Мелехова пытался лишить М. Шолохова права на изображение трагического.

Но если некоторые критики, основываясь на действительном оптимизме исторического процесса, явно или скрыто отрицали трагический смысл судьбы Григория Мелехова и тем самым отрицали трагические конфликты и трагические судьбы в революционной действительности, то существует и другая тенденция, не менее ограниченная и неверная. Для этих критиков история дышит жестоким холодом неизбежных драм и катастроф, трагическое в ней неотвратимо, как рок, как судьба, самая действительность предстает перед ними в траурной пелене трагического.

И если через такую линзу прочесть, например, "Тихий Дон", то все в нем действительно сведется к "роману жизни Григория Мелехова", к "трагедийному пафосу произведения", к глубокому проникновению в "трагическую тему".

"Роман жизни Григория Мелехова - идейно-сюжетный костяк эпического повествования, и анализ построения шолоховской эпопеи не только раскрывает особенности композиционной манеры писателя, но в то же время помогает глубже понять трагедийный пафос произведения, глубже проникнуть в трагическую тему, в идейный подтекст повествования", - пишет А. Бритиков, как бы подводя итоги своего исследования (стр. 182).

Мне кажется, что в таком понимании содержания "Тихого Дона" есть очевидная предвзятость и односторонность, которая обусловливается неверным пониманием трагического вообще и трагического в "Тихом Доне" в частности.

В чем же существо полемики, которую ведет А. Бритиков со своими предшественниками? А. Бритиков попытался разделить исследователей творчества М. Шолохова на тех, кто считает, что трагедия Григория Мелехова - в отрыве от народа, в "отщепенстве" (В. Гура, Ю. Лукин, Л. Якименко и др.), и на тех, кто видит ее в "историческом заблуждении".

"Но верно ли, что отрыв от народа - главное в трагедии Григория?" - спрашивает А. Бритиков. И предлагает следующее истолкование трагедии Мелехова: "Григорий... больше всего страдает от того же, от чего страдает масса, - от ложно понятой правды, от исторического заблуждения... Трагедия же Григория - и сила ее трагизма, и общественное содержание ее - в том прежде всего, что, идя вместе с массой, герой заблудился гораздо сильнее ее".


--------------------------------------------------------------------------------

1 "Историко-литературный сборник", Изд. АН СССР, М. -Л. 1957.



стр. 39


--------------------------------------------------------------------------------

Но здесь только видимость полемики, видимость спора. В высказываниях тех критиков, которых А. Бритиков превращает в своих оппонентов, трагедия Григория Мелехова как раз и рассматривается как трагедия трудового человека, человека из народа, который заблудился "сильнее массы".

И напрасно А. Бритиков с наивно простодушным видом спрашивает своих оппонентов: "Верно ли, что он (Григорий Мелехов. - Л. Я) как социально-исторический тип интересен прежде всего тем, что оторвался от народа? Разве отщепенством исчерпывается важнейшее историческое содержание его трагедии?" (стр. 150 - 151). Это бесплодный полемический ход, ибо сам критик заимствует у своих предшественников, как нечто само собою разумеющееся, объяснение причин сомнений и колебаний Григория Мелехова, его типической сущности и т. д.

В работах, с которыми полемизирует А. Бритиков, как раз центр тяжести перенесен на изучение тех обстоятельств, условий революционной действительности, которые привели одаренного, сильного человека из народа к страшной катастрофе. Отрыв от народа является следствием весьма сложных причин и условий. Внимательный читатель моей работы о "Тихом Доне" М. Шолохова ("Советский писатель", М. 1954), с рядом положений которой спорит А. Бритиков, легко может убедиться, что в ней "историческое заблуждение" рассматривается как возможный источник трагического.

Причем речь идет не вообще о вневременном, внеклассовом историческом заблуждении, - это историческое заблуждение будет носить самый разный характер в различные периоды истории для разных социальных групп и т. д. Поэтому нужно прежде всего определить, по отношению к чему и кто разделяет исторические заблуждения. Это определение должно быть предельно четким, веским в его конкретно-историческом социальном содержании. Сказать, что герой страдает от исторического заблуждения, от ложно понятой правды и т. д., - значит еще ничего не сказать по существу.

М. Шолохов ставит в центр "Тихого Дона" Григория Мелехова, его жизненную судьбу, судьбу семьи Мелеховых в эпоху великих социальных потрясений. Мелехов принадлежал по своему общественному положению как раз к той "мелкобуржуазной или полумелкобуржуазной массе трудящихся", колебания которой между пролетариатом и буржуазией неизбежны. Судьбы революции, как неоднократно указывал Ленин, были решены тем, что эти многомиллионные массы стали в конце концов на сторону рабочих и беднейшего крестьянства.

"И если что решило исход борьбы с Колчаком и Деникиным в нашу пользу, несмотря на то, что Колчака и Деникина поддерживали великие державы, так это то, что в конце концов и крестьяне и трудовое казачество, которые долгое время оставались потусторонниками, теперь перешли на сторону рабочих и крестьян, и только это в последнем счете решило войну и дало нам победу"1, - говорил В. И. Ленин в докладе на съезде трудового казачества в 1920 году.

Поставив в центре эпического произведения Григория Мелехова - выходца из средних слоев населения, Шолохов тем самым получил возможность осветить одну из кардинальнейших проблем нашей революции, передать во впечатляющей образно-художественной форме ее великий социально-политический опыт. Смело и бесстрашно раскрывая трагедию богато одаренного человека из народа, который должен был


--------------------------------------------------------------------------------

1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 30, стр. 370.



стр. 40


--------------------------------------------------------------------------------

прийти к союзу с революционными силами и не пришел, Шолохов совершал открытие в нашей литературе.

"Историческое заблуждение" для эпохи, о которой повествовал М. Шолохов в "Тихом Доне", есть экономически и политически оправданные колебания полумелкобуржуазных и мелкобуржуазных масс между диктатурой пролетариата и диктатурой буржуазии.

Как показывает история революции и гражданской войны, долгий и жестокий опыт приводит в конце концов эти колеблющиеся массы к осознанию, что диктатура пролетариата лучше диктатуры буржуазии, к союзу с рабочим классом и Коммунистической партией.

В этом осознании своего подлинного места в исторической действительности, своих настоящих интересов и заключается оптимизм исторического процесса, содержанием которого в нашу эпоху является могучее движение народов к коммунизму. Таковы те общие исходные соображения, без которых, мне кажется, невозможно правильно понять идейно-художественный пафос "Тихого Дона", трагическое содержание судьбы Григория Мелехова.

А. Бритиков как будто принимает то определение типической сущности Григория Мелехова, которое дается в моей книге о "Тихом Доне", но осмысливает его весьма своеобразно. Об этом свидетельствует следующее место из его работы: "Л. Я кименко делает, однако, правильное, на наш взгляд, заключение: "Дело, видимо, не в особом положении казачества. Это особое положение выступает не определяющим, а осложняющим фактором при определении трагической судьбы Григория Мелехова. Главное - в социальной природе казака-середняка, мелкого собственника, в его принадлежности к тому слою, который В. И. Ленин широко определил как "непролетарские трудящиеся массы". Мы считаем этот тезис чрезвычайно важным для понимания широты типизации в трагедии Григория Мелехова и соотношения трагедии верхнедонского восстания с драматической судьбой в революции широких мелкобуржуазных масс. Л. Якименко, высказав правильную мысль, как бы пугается и начинает отступать: "Положение этого слоя также (как и положение его части - казачества. - А. Б.) не может быть определено как трагическое, ибо в конце концов, после "тяжелого опыта", он приходит к союзу с пролетариатом. Но жизнь отдельных выходцев из этой массы может складываться трагически". Судьба отдельных выходцев из этого слоя может складываться трагически. Но в силу каких причин? В силу особенности общественного уклада всего слоя или в силу индивидуальных, более или менее случайных обстоятельств биографии этих лиц? Л. Якименко подразумевает последнее. Он исходит из концепции трагедии отщепенства.

Такой трагедии не испытала основная масса мелкой буржуазии. Но разве это исключает драматичность и даже трагичность самих шатаний? Разве трагедия возникает только тогда, когда шатания заводят в тупик отщепенства?" (стр. 160 - 161). Несмотря на явное полемическое "увлечение" (судьба Григория Мелехова осмысливается мною в единстве социально-причинного и индивидуально-особенного, в котором эта социальная причинность только и может проявиться), здесь, наконец, проясняется предмет спора.

Оказывается, вся полемическая "подготовка" велась для того, чтобы доказать "драматизм и даже трагичность самих шатаний", трагизм самого исторического заблуждения и, поскольку это заблуждение разделяют миллионы людей, массовую

стр. 41


--------------------------------------------------------------------------------

"распространенность" трагического. Поскольку колебания, шатания средних слоев в революции закономерны, неизбежны, напрашивается вывод о неотвратимости и фатальной неизбежности трагического.

Но какое содержание вкладывает А. Бритиков в понятие трагического? Если трагическое для него равнозначно страданию, тогда спор, затеянный им, становится беспредметным. Он может свидетельствовать только о непродуманном употреблении понятия трагического. Никто не станет отрицать того, что во всякую эпоху революционных переворотов, войн неизбежны страдания, которых не в силах отвратить человек.

В искусстве вопрос ставится о том, как художник осмысливает эти человеческие страдания, каково его отношение к происходящим великим событиям. И тут понятие трагического, на мой взгляд, является пробным камнем идейной зрелости писателя, проверкой его общественно-философских взглядов, эстетических представлений и т. д.

Противопоставление в ряде произведений 20-х годов "холода" исторического действия, безжалостного и неумолимого развития революционных событий и "маленького" человека с его жаждой добра и справедливости, с его способностью к любви и состраданию, приводило к тому, что процесс революции начинал рисоваться как столкновение "человеческого" и "необходимого", "должного". В этом столкновении мечущийся, растерявшийся герой терпел катастрофу. Его словно бы бросало под мчавшийся на полном ходу, громыхающий поезд истории. Довольно отчетливо звучал в такого рода произведениях драматический диссонанс между эпохой и человеком, между всесокрушающим вихрем революции и миром "добрых" чувств.

Сам автор чаще всего оказывался на позициях абстрактного гуманизма. Добро, справедливость как некие общечеловеческие и вечные понятия противопоставлялись в картине трагической судьбы "маленького" человека суровому долгу и жестокости борьбы. Лучшие из таких писателей понимали, что их безвольные, мечущиеся герои с туманными представлениями о подлинной справедливости должны потерпеть неизбежное крушение. Но сердцем своим, чувствами своими они были на стороне этих "безвинных жертв".

Была ли в таком освещении отношений человека и революционной эпохи правда? Была, но частичная и неполная. Революционная эпоха проявлялась в такого рода произведениях одной своей стороной - суровой неумолимостью. Закономерность и желательность происходящего оставались вне эмоциональной сферы писателя. Поэтому художник и не мог достаточно убедительно показать, в силу каких важных, существенных обстоятельств герой, которому он сострадал, оказывался вне исторического потока. На первый план выдвигались личные побудительные мотивы его поведения, часто весьма случайные, социальная же психология оказывалась недостаточно проясненной. Поэтому и "смерть" героя, его конец оказывались в значительной мере произвольными. Читатель учился презирать расхлябанность, душевную шаткость, безволие, но действительное содержание исторического процесса оказывалось для него весьма загадочным.

Именно на этой основе возникали представления о трагедийности эпохи, о неумолимости ее и т. д.

И вот теперь А. Бритиков своим истолкованием трагического возвращает нас к этим преодоленным самой литературой представлениям и концепциям. Он понимает трагедию "как следствие непознанной закономерности", "как относительную

стр. 42


--------------------------------------------------------------------------------

неизбежность" (стр. 164). Но пока неизбежность остается "относительной", она является лишь возможным источником трагического.

Трагедия возникает лишь тогда, когда возможность переходит в неотвратимость (социльно-историческую, психологическую и т. д.). Трагедия включает в себя не только понятие страдания, но и гибели, причем гибели прекрасной человеческой личности или личности, которая могла бы стать таковой при определенных условиях.

А. Бритиков своим истолкованием расширяет сферу трагического в годы революции и гражданской войны до таких пределов, которые исключают всякую историческую достоверность. Трагедия - не в промежуточном классовом положении, не в противоречивой социальной психологии; "историческое заблуждение" трагично не само по себе, поскольку оно изживается колеблющимися массами, поскольку практический опыт приводит их к осознанию необходимости союза с рабочим классом, с революционным народом. По объективному социально-историческому смыслу своему заблуждение лишь может приводить к трагическим ситуациям, подобным вешенскому восстанию, к трагедии отдельных групп, отдельных выходцев из колеблющихся средних слоев. Говорить же о "трагизме самих шатаний" - значит вступить в противоречие с исторической действительностью, допускать весьма произвольное истолкование самого понятия трагического.

До каких пределов расширяется сфера трагического, показывает хотя бы то, что А. Бритикову кажутся трагическими даже образы предводителя банды Фомина и хладнокровного убийцы Чумакова, выполнявшего обязанности палача в фоминской банде. Он даже сопоставляет с ними Григория Мелехова: "Трагедия его не в том, что герой, отчаявшись найти правду для всех, погиб в конце концов в поисках места под солнцем для одного себя. Это трагедия Фомина, Чумакова и им подобных, страшно узкая трагедия звериного индивидуализма" (стр. 155).

Произвольность и неоправданность отнесения образов Фомина и Чумакова к трагическим очевидна. Трагическое по своему характеру возбуждает сострадание, сочувствие герою, печаль, в противном случае оно перестает быть трагическим. И Фомин и Чумаков изображены М. Шолоховым как мелкие и ничтожные люди. Их судьбы не вызывают и не могут вызвать ни сочувствия, ни сострадания.

А. Бритиков здесь оказывается на позициях какого-то абстрактно-рассудочного гуманизма. Вся концепция трагического, которую он выдвигает и аргументирует в своей статье, в сущности и основана на всепрощающем: не люди виноваты, а обстоятельства.

"Сильнее всего он страдает, - пишет А. Бритиков о Григории, - не столько от сознания безнадежности своего положения, сколько от мучительной мысли, что зашел в такой страшный тупик именно по причине самоотверженного служения "общему делу" казаков. Оторвался от народа, потому что не за страх, а за совесть служил народу... Это противоречие катастрофически нарастает, и невозможность вырваться из него доводит Григория до психических срывов, граничащих с помешательством" (стр. 155).

Пусть "психические срывы, граничащие с помешательством", остаются на совести автора статьи (нет этого в "Тихом Доне"!), но утверждение А. Бритикова о том, что Григорий "оторвался от народа, потому что не за страх, а за совесть служит народу", по своей софистической "закругленности" поистине трудно постижимо. Прежде всего хотя бы потому, что А. Бритиков противоречит сам себе. По

стр. 43


--------------------------------------------------------------------------------

его взгляду, никакого отрыва от народа быть не может для центрального героя "Тихого Дона". Он утверждает, что Григорий Мелехов "до конца... цепляется за туманные и противоречивые идеалы, но все же идеалы трудового казачества".

Но такое определение смысла трагедии Григория Мелехова, мне кажется, и по существу является неверным. Прежде всего необходим доказательный недвусмысленный ответ на вопросы: действительно ли служил Григорий народу и какому народу или, точнее, каким социальным группам народа?

А. Бритиков, заявляя, что Григорий "служил народу", упрощает, искажает весьма сложную эволюцию Мелехова. Действительность, изображенная в романе, не дает даже возможности для такого рода умозаключений. Ведь всем очевидно, что Григорий Мелехов слишком часто и на продолжительное время оказывался "по ту сторону баррикад", в контрреволюционном лагере, ведущем кровопролитную борьбу против трудового народа, за удушение молодой советской власти. Григорий, поднимавший казаков на антинародную борьбу, водивший в атаки против красноармейских частей полки повстанческой дивизии, остервенело рубивший в бою матросов и красноармейцев, - говорить об этом Григории, что он "служил народу", - значит утрачивать понятие о реальном классовом содержании эпохи гражданской войны.

Очевидно, А. Бритиков понимает под народом колеблющуюся казачью массу. Но и тогда герой "Тихого Дона" простой казак Григорий Мелехов был куда более точным в оценках своих действий и поступков. Командир дивизии, он в начале вешенского восстания в весенней степи пропускает мимо густые лавы конницы. Гордая сила власти волнует его. И тут же его поражает "правдивая догадка": "А главное, против кого веду? Против народа". Григорий сам понимает, что он участвует в антинародной борьбе, мучается этим, страдает: "Неправильный у жизни ход, и может, и я в этом виноватый", - а исследователь, отметая суровую правду, пытается убедить нас: нет, дело совсем не в этом, Григорий ввергается в трагедию не оттого, что пошел против народа, а как раз оттого, что служил народу не за страх, а за совесть!

Но и отношения Григория с колеблющейся массой не могут быть определены как "служение". Разделять исторически оправданные заблуждения, особенно когда они вступали в трагическое противоречие с действительными и длительными историческими интересами этой массы трудовых людей, - разве в этом служба? Григорий Мелехов, к примеру, своей командной ролью в вешенском восстании, в успешных боях, которые он вел со своей дивизией против карательных частей Красной Армии, усугублял трагический разрыв между революционным народом и восставшей частью трудовых казаков и в конечном счете шел против своих и общеказачьих интересов. Он сам это с горечью сознавал и чувствовал. "Зараз бы с красными надо замириться - и на кадетов. А как? Кто нас сведет с советской властью?" - спрашивает он. Верному другу Харлампию Ермакову Григорий с предельной открытостью говорит: "Давай советской власти в ноги поклонимся: виноватые мы..." Через некоторое время он же говорит командующему повстанческими силами Кудинову: "А мне думается, что заблудились мы, когда на восстание пошли".

Какая же эта служба не за страх, а за совесть, если герой почти все время сознает ее как вину, как заблуждение, мучается и страдает этим! При таком истолковании судьбы Григория Мелехова следует задуматься о логических выводах, которые должен был бы сделать читатель "Тихого Дона". "Исторические заблуждения"

стр. 44


--------------------------------------------------------------------------------

являются трагическими. Как же преодолеть этот трагизм? Служба народу, честные, смелые искания Григория Мелехова ввергают его и близких людей в страшную катастрофу. Остается в мистическом ужасе сложить руки и отдаться безвольно историческому потоку: куда вынесет.

Странная фаталистическая философия истории вытекает из определения трагического А. Бритиковым.

Григорий проходит в годы гражданской войны противоречивый, извилистый путь метаний, перелетов с одной стороны на другую. Они определялись поисками общественной правды жизни. Но объективный смысл его исканий, перелетов на различных этапах заключает различное историческое и эстетическое содержание.

М. Шолохов так располагает факты, события, что позволяет нам провести довольно отчетливую грань между исторически оправданными заблуждениями Мелехова и его виной. Но А. Бритиков вопрос о вине даже не ставит, поскольку для него Григорий до конца вдохновлялся "идеалами трудового казачества". Если это действительно так, то Григорий и в банду Фомина попадает опять-таки в силу заблуждения, разделяя "туманные и противоречивые, но все же идеалы трудового казачества". Для всякого читателя "Тихого Дона" очевидна нелепость такого предположения.

Трагедия Григория Мелехова как раз и заключается в том, что он на тяжелом жизненном опыте понял антинародный и антинациональный смысл борьбы против революции, но не пришел к признанию великой народной правды, утверждаемой в жизни большевиками.

Большинство казачества после колебаний и заблуждений, на тяжелом опыте в долгой и жестокой борьбе пришло к пониманию того, что диктатура пролетариата лучше диктатуры капиталистов, пришло к признанию советской власти.

А Григорий Мелехов остался в одиночестве на распутье. "У меня выбор как в сказке про богатырей: налево поедешь - коня потеряешь, направо поедешь - убитым быть... И так три дороги, и ни одной нету путевой..."

Григорий, вернувшийся с фронта после ранения на врангелевском фронте, хорошо понимает, что ему надо бы остаться в Красной Армии до конца гражданской войны. По его словам, не остался он потому, что его оскорбляло, обижало то недоверие, с которым относились к нему комиссар, коммунисты эскадрона. "Остатнее время я этого недоверия уже терпеть не мог больше". Но, очевидно, для такого недоверия были веские причины. Григорий, сам не сознавая, высказывает их. Дело было не только в прошлой службе у белых. Не примирился Григорий окончательно с советской властью. После тяжелых заблуждений он пришел, по сути, к бандитскому анархизму: ни красных, ни белых. Логика поступков имеет свою железную последовательность. Ее с замечательным проникновением в жизнь - сложную, кипящую противоречиями - вскрывает М. Шолохов в обусловленности трагического конца Мелехова.

Непреодоленная социальная неустойчивость, анархическое отрицание могли при сколько-нибудь сильном толчке кинуть Григория на самую неожиданную жизненную дорогу.

В банде Фомина продолжает Григорий борьбу против советской власти. И это означает окончательное падение Мелехова. Он не только порвал с народом, он оторвался от казачьей массы, стал отщепенцем...

стр. 45


--------------------------------------------------------------------------------

Неужели идеи бандитского анархизма равнозначны туманным и противоречивым, но все же идеалам трудового казачества! Вспомним "Тихий Дон". Григорий Мелехов, блуждающий по степи с бандой Фомина, становится чуждым казачьей массе. В эпопее с нарастающей силой звучит суровое осуждение: оно и в авторских характеристиках, и в прямых высказываниях тех, чьими идеалами Григорий якобы "вдохновлялся до конца".

На степном шляху повстречался Мелехов со своим хуторянином Чумаковым. "Замиряться-то с советской властью скоро будете?" - спрашивает старик и в ответ на уклончивый ответ осуждающе говорит: "...нехорошо, Григорий Пантелеич, право слово, нехорошо!.. Я стариковским умом так сужу: пора кончать". Осуждает Мелехова и старуха, у которой он попросил косу: "когда проходил мимо старухи, отчетливо слышал, как та проговорила: "Погибели на вас, проклятых, нету". Такие слова довелось услышать Григорию Мелехову, о котором недавно еще казаки говорили: "Ты - наша гордость! Тобой только на свете держимся".

Знать действительно великий перелом произошел в настроениях казачества. Слова осуждения произносят старые люди, умудренные долгой трудовой жизнью. Их устами особенно убедительно говорит мудрость той части народа, которая на тяжелом опыте гражданской войны, после многих заблуждений, постигла новую правду, безвозвратно выбрала диктатуру пролетариата, советскую власть.

Григорий сам сознает свое отщепенство. "Никому мы не нужны, всем мешаем мирно жить и работать. Надо кончать с этим, хватит". В последнем жизненном порыве стать на другой путь Григорий бежит из банды, забирает с собой из хутора Аксинью. В пути на Кубань Аксинья гибнет.

Гибель Аксиньи стала одним из самых трагических событий финала. Самая смерть ее углубляет трагическую вину Мелехова и косвенно служит осуждению его неверного, ошибочного пути: не только он сам совершал непоправимые ошибки, но и был причиной гибели этой прекрасной и гордой женщины. Невольно поднимается чувство протеста, горечи, сожаления. Ведь все могло пойти по-другому... Сознание необходимости того, чтобы миллионы колеблющихся людей выбрали, нашли единственно верную для них дорогу, выросшее из горечи утрат, пережитого чувства, сострадания, является эмоциональным итогом "Тихого Дона".

"Тихий Дон" не только пробуждает сочувствие, сострадание Григорию, - в нем звучит и суровое осуждение, причем именно в такие моменты, когда герой противостоит революционному народу1.

Если придерживаться взглядов, высказанных А. Бритиковым, то такого осуждения быть не может, поскольку герой лишь "сильнее" массы заблуждался, лишь честнее искал. Но тут придется вновь вступить в противоречие с образной структурой романа, вступить в спор с автором, который и судит и осуждает неверный, ошибочный путь в революции Григория не с точки зрения туманных идеалов, а с ясных, отчетливо выраженных позиций коммунистического идеала.

Вся образная система, характер тех изобразительных средств, при помощи которых писатель воссоздает историю жизни Мелехова, находится постоянно в дви-


--------------------------------------------------------------------------------

1 В этой статье я сознательно выделяю "негативную" сторону жизненной судьбы Григория Мелехова, поскольку А. Бритиков склонен растворить ее в неопределенной "службе народу".



стр. 46


--------------------------------------------------------------------------------

жении и изменении. Одними красками изображается Гришка Мелехов, молодой парень, "с юношески круглой и тонкой шеей и беспечным складом постоянно улыбающихся губ", другими - Мелехов, командир повстанческой дивизии. Движение образных сопоставлений, направление, в котором они меняются, можно проследить в авторских характеристиках душевных переживаний Григория Мелехова. Весьма существенно меняется не только эмоциональная направленность, но и эстетическая, оценочная сущность этих образных уподоблений.

В начале гражданской войны Григорий после одной из бесед с автономистом сотником Извариным о большевиках говорит: "Мне трудно в этом разобраться... Блукаю я, как метель в степи". И здесь отразилось то чувство бесприютности, неуверенности, которое испытывал Мелехов, но в нем не было еще авторской оценки, личного чувства самого писателя.

Григорий Мелехов, командир красногвардейского дивизиона, возвращаясь после ранения домой, испытывает мучительные сомнения в правильности выбранного пути. "Как в топкой гати, зыбилась под ногами почва, тропа дробилась, и не было уверенности - по той ли, по которой надо, идет..." В таком сравнении поэтически, с конкретной наглядностью было выражено состояние величайшей напряженности, неуверенности, в котором находился Григорий. Но по своему эстетическому содержанию оно было, в сущности, нейтрально.

Но вот накануне вещенского восстания Шолохов описание душевных переживаний Григория начинает с мощного сопоставления: "Зачем металась душа, как зафлаженный на облаве волк, в поисках выхода, в разрешении противоречий?.." И в таком характере сравнения' было не только выражено с чисто шолоховской силой чувство загнанности, предельной напряженности поисков, но в нем отчетливо звучала осуждающая авторская интонация, приговор теперешним чувствам и настроениям Григория. Переживания Мелехова, который утвердился теперь на позициях борьбы с советской властью, уподобляются волчьему чувству.

С беспощадной зоркостью писатель заметит у Григория, обагрившего свои руки кровью таких же тружеников, как и он сам, воинов Красной Армии, "огонек бессмысленной жестокости в глазах". И одно это заставит почувствовать скорбную утрату человеческого. Совсем недавно он был другим. Вот он на покосе с острым чувством жалости рассматривал стынущий на ладони маленький комочек - случайно изрезанного утенка. Брошенный в пекло империалистической войны, он мучительно долго "хворал душой", застрелив в бою австрийца. Он стреляет в Чубатого - этого предельно опустошенного, развращенного цинизмом казака, когда тот так, "зазря", зарубил пленного мадьяра.

Но в Григории, поднимавшем казаков на восстание, рубившем в бою матросов, появилось что-то недоброе, страшное... И присматриваясь к "младшему", "желанному", угадывая в нем это жестокое, Ильинична с великой горечью и сокрушением говорит: "У тебя, гляди-кось, сердце как волчиное исделалось..."

Так начинает звучать в романе пока еще отдаленное, глухое, но поразительное по своей оправданности, драматической насыщенности сопоставление Григория, воюющего против народа, против советской власти, с волком. Оно повторяется еще несколько раз - в устах Дуняшки, в авторском описании, затем исчезает в период, когда Григорий начнет отходить и отойдет от белогвардейского движения, и вновь зазвучит с огромной осуждающей силой в повествовании о Григории-бандите.

стр. 47


--------------------------------------------------------------------------------

Конечно же, это не значит, что Григорий теперь рисуется чуть ли не черной краской. С прежней покоряющей страстью любит он Аксинью, с бесконечной нежностью думает о своих детях. Но тем страшнее то волчье, жестокое, что вдруг проглянет в нем. И недаром первой заметила это, с содроганием и невыразимой болью, мудрая Ильинична, великая труженица, любящая мать.

Эстетическое чувство писателя как бы шло от глубинных народных представлений о добром и прекрасном. В волчьем наш народ видел всегда недоброе и злое, нечто противное самой человеческой природе. С тем большей силой звучало осуждение Григория Мелехова с позиций народного по своему содержанию эстетического идеала писателя.

В конце книги Григорий Мелехов лишается всяких характерных черт. "Бородатый и страшный на вид человек" стал перед нами на развалинах старого мира. И в этой бедности его внешнего облика выразилась вся глубина духовного опустошения, того краха, которым завершилась его жизнь.

Тяжелые ошибки, заблуждения Мелеховых, завершившиеся столь трагически, показывали, какую губительную силу имели над трудовыми людьми из мелкобуржуазных слоев частнособственнические взгляды и привычки.

Даже эти отдельные примеры достаточны для того, чтобы увидеть всю наивность представлений, по которым объективность Шолохова - в том, что он якобы не судит и не осуждает своих героев, а показывает - "такова жизнь".

М. Шолохов, может быть, один из самых пристрастных художников, каких знала история литературы. Но его оценка не лежит на поверхности, она не звучит как готовый публицистический вывод. Он ведет читателя за собой в самые глубины борьбы, жизненных драм, трагических противоречий. Гуманистическая страсть, высота требований к человеку, наконец, тенденциозность проявляются в подлинно объективном подходе к миру, являются результатом поэтического познания в ней неизбежного, закономерного и желательного для Народа,

В статье А. Бритикова не раз повторяется ироническое замечание по адресу тех "наивных" критиков, которые говорят о народе как главном герое "Тихого Дона". "Решающее значение, таким образом, имеет не Григорий с его "пессимистическим" пафосом, а народ с его историческим оптимизмом" (стр. 149), - говорит он, излагая взгляды своих оппонентов. "Особенность главного героя "Тихого Дона" как художественного типа состоит в том, что он представляет народ как главного героя действительности, но представляет его специфически" (стр. 177), - утверждает А. Бритиков (курсив мой. - Л. Я.)

Так ли это? Когда мы говорим о народе как главном герое действительности, то очевидно, что мы имеем в виду прежде всего исторически активную массу, которая определяет направление, формы, путь развития. В эпоху гражданской войны такой исторически действенной массой явился революционный народ, рабочий класс в союзе с беднейшим крестьянством, который под руководством Коммунистической партии созидал, творил новую действительность. Понятно, что Григорий Мелехов не представлял этого народа, о какой бы "специфике" мы ни толковали.

Сила М. Шолохова, его идейная зрелость как раз и состоит в том, что он нашел такие художественные решения, которые позволили ему выявить действительный смысл трагедии Григория Мелехова в сопоставлении с борьбой, идеалами и стремлениями революционного народа. Этот народ, представленный образами комму-

стр. 48


--------------------------------------------------------------------------------

нистов, второстепенными и эпизодическими лицами, выступающий в массовых сценах, становится активно действующим в художественной ткани "Тихого Дона". Этот коллективный образ народа воплощает исторический оптимизм суровой действительности революции и гражданской войны.

А. Бритиков считает, что "самое ценное в "Тихом Доне" - трагедийность этого выдающегося произведения современной мировой литературы". Мне же кажется не менее "ценной" и героическая сила таких страниц "Тихого Дона", как описание казни Подтелкова и его отряда, сцена исполнения "Интернационала" пленными красноармейцами-музыкантами, рассказа о смерти Лихачева, описание красноармейских и матросских атак...

Но дело не в личных симпатиях того или иного исследователя. Произведение должно быть проанализировано объективно и всесторонне. Эпопея М. Шолохова построена так, что идейно-эстетически смысл судьбы Григория Мелехова, ее поучительность, ее трагизм обнаруживаются лишь в том случае, если должным образом определено место революционного народа в художественной структуре ее. Ибо трагедия Григория, в конечном счете, - именно в отрыве от революционного народа, утверждающего в жизни высокие идеалы нового общества. Разрыв Григория Мелехова с трудовым казачеством и отщепенство явились следствием непреодоленных колебаний, анархического отрицания новой действительности. Отщепенство его становится трагическим, поскольку этот запутавшийся человек из народа пошел против самого себя, против миллионов таких же тружеников, как и он сам. Шолохов раскрыл в образе Григория Мелехова социальную неустойчивость средних слоев, показал на примере трагической судьбы Мелехова, к какой катастрофе эта неустойчивость может привести.

В романе воплощен исторический опыт революции. Со всей страстью большого художника-гуманиста Шолохов доказывал, убеждал судьбой Григория Мелехова, что единственный путь для человека- путь борьбы вместе с рабочим классом, с Коммунистической партией за утверждение нового, справедливого мира. Трагическая фигура Григория Мелехова живет как живое напоминание. Она и в наше время помогает миллионам людей выбрать верную дорогу за утверждение коммунизма. В этом поучительность судьбы Григория Мелехова, в этом ее исторический смысл и значение.

Более плодотворным, хотя и во многом дискуссионным, является в статье А. Бритикова исследование жанрового своеобразия "Тихого Дона". Здесь высказан ряд интересных мыслей об эпическом характере образа Григория Мелехова, об особенностях композиции эпопеи и т. д.

При всем том мне кажется, что А. Бритиков и здесь не учитывает в должной мере того новаторского значения, которое имеет для искусства социалистического реализма его героико-эпическая сторона.

Эпическая тема народа требовала героических решений. На смену "страдальцам", "жертвам истории" приходили простые обыкновенные и героические люди, которые, проникаясь высоким сознанием, связывая свою жизнь с партией, становились хозяевами - творцами жизни. Мужество и непримиримость они черпали в сознательном служении народу, за ними шла масса, она поддерживала их своей коллективной мощью.

Характеры этих людей, будь это Павел Власов или Степан Кутузов, Глеб Чумалов или Семен Давыдов, Павел Корчагин или Петр Рагозин, могли быть позна-

стр. 49


--------------------------------------------------------------------------------

ны лишь при раскрытии того исторического дела, которому они служили, при изображении процессов, происходящих в миллионных массах народа.

Когда мы читаем "Жизнь Клима Самгина", "Тихий Дон", "Хождение по мукам" - выдающиеся образцы жанра эпопеи, - перед нами встают целые эпохи русской жизни во всей сложности и непохожести человеческих судеб, в красочном богатстве массовых сцен, в которых воплощен облик народа - грозной, могучей силы, рушащей старое и созидающей новое.

Сохраняя одухотворенную теплоту внимания к судьбе отдельного человека, М. Горький, А. Толстой, М. Шолохов погружают нас в кипящий поток исторического действия, где сталкиваются в борьбе целые классы; они повествуют об исторических событиях, которые приводят в действие миллионы людей с их сложными интересами и непримиримыми стремлениями; они дают нам возможность познать закономерности возникновения и разрешения грандиозных общественных конфликтов, ощутить величие и красоту исторического творчества миллионов.

А. Бритикову кажется, что в эпопее М. Шолохова Григорий "несет эпическую идею романа" (стр. 180), что "проблема главного героя в "Тихом Доне" определяет общую структуру произведения" (стр. 182).

На самом деле "эпическая идея романа" шире образа Григория Мелехова, поскольку сам образ центрального героя "Тихого Дона" входит существенной, но все же составной частью в общую картину эпохи. Для понимания эпической идеи "Тихого Дона" немаловажное значение имеют и образы коммунистов, представителей революционного народа и казачества: Штокмана, Гаранжи, Ивана Алексеевича Котлярова, Лагутина, Михаила Кошевого, Подтелкова и др., и пронизанные героическим пафосом массовые сцены. Идея "Тихого Дона" - утверждение коммунистических идей как правды, необходимой жизни, - реализована не только в образе мятущегося, трагически заблуждающегося человека, так сказать "негативно", но и в героико-оптимистическом плане, в изображении тех, чей ясный жизненный путь утверждал новую действительность.

В сущности, спор о трагическом переходит в спор о принципах изображения и месте народа в эпопее, о понимании жанровых особенностей и возможностей эпопеи и романа.

Советские романисты ищут и находят такие средства изображения, которые дали бы возможность рассказать о жизни отдельного человека или группы людей в сопоставлении, в связи с историческими судьбами народа. "Великие исторические факты", в которых полнее всего проявляется действенная, решающая сила народных масс, приобретают для художников особый интерес.

Обращение романа к важнейшим историческим событиям народной жизни, изображение народа как решающей силы общественного развития приводят к расширению традиционных жанровых рамок. На этой основе, в первую очередь, и происходит развитие эпопеи в искусстве социалистического реализма.

Но значит ли это, что роман "переходит" в эпопею, что он теряет свои, только ему присущие черты?

Когда мы сопоставляем, к примеру, "Жизнь Клима Самгина" М. Горького и "Первые радости" К. Федина, "Тихий Дон" М. Шолохова и "Разгром" А. Фадеева, мы отчетливо ощущаем не только разницу творческих индивидуальностей, но и существенные отличия в самой форме повествования, в характере подхода к освещению жизненного материала, в жанре произведения.

стр. 50


--------------------------------------------------------------------------------

Между тем в нашем литературоведении и критике часто не различаются жанры романа и эпопеи, не учитываются различные возможности одного и другого. Пытаясь определить жанровую форму произведения, мы часто, не задумываясь, оперируем общими положениями там, где требуется конкретное, детальное исследование.

Пролистайте критические работы, спросите любого студента, любого школьника: кто главный герой в "Тихом Доне", "Первых радостях", "Железном потоке" " т.д., - и вы прочтете, услышите "ходовой ответ": "Народ- герой". Необходимых уточнений и разъяснений не последует.

Произведения социалистического реализма, безусловно, проникнуты мыслью о народе как решающей силе истории. Такое понимание определяет подход писателя к изображению человеческих судеб, к оценке тех или иных жизненных явлений. В этом смысле народ - подлинный герой нашего искусства.

Но это не значит, что всякий советский писатель, как только он обращается к крупным повествовательным формам, будь то роман, повесть или поэма, ставит перед собой задачу изображения народа в его массе, в его коллективных усилиях, задачу изображения судеб целых классов в определенные моменты истории.

Роман и в советской литературе ограничивает свою задачу изображением судеб отдельной личности или группы лиц, через них постигая существенные процессы народной жизни.

Жизнь народа в переломный момент истории, изображение его стремлений, его борьбы, его коллективной силы составляет содержание эпопеи. История из необходимого фона превращается в эпопее в один из важнейших элементов сюжетного развития.

В романе же великие исторические факты и события или отходят на второй план (как, например, в "Деле Артамоновых"), или писатель избирает один из исторических фактов, развертывая характеры людей, казалось бы, в частном происшествии. В основе сюжета "Разгрома" А. Фадеева - один из эпизодов гражданской войны на Дальнем Востоке; писатель обычно не выходит за рамки повествования об одном партизанском отряде. Двигательную силу сюжета "Первые радости" К. Федина, бесспорно, составляет рагозинское дело - один из частных эпизодов начинавшегося в 1910 году революционного подъема.

Так как цель искусства - создание характеров, художественных типов, то она может быть достигнута с равным успехом в самых различных жанровых формах. Поэтому беспредметными кажутся споры о том, что лучше - роман или эпопея, еще более неоправданными выглядят попытки наградить писателя, присваивая его труду неподходящее жанровое наименование.

Роман и эпопея - равноправные жанровые формы со своей особой целью, со своими, только им присущими способами организации жизненного материала, построения действия, развертывания характеров и т. д.

Общий типовой признак, позволяющий поставить "Тихий Дон" в ряд с "Войной и миром", "Тарасом Бульбой", "Жизнью Клима Самгина", заключается в том, что Шолохов изобразил судьбы народа в один из поворотных моментов исторического развития. Он создал широкое повествование, вобравшее в себя множество индивидуальных судеб, неповторимых характеров, насыщенное массовыми и групповыми сценами, в которых слышен голос народа, напряженно размышляющего над важнейшими событиями, занятого поисками великой общественной правды,

стр. 51


--------------------------------------------------------------------------------

бодрого, талантливо веселого, любящего шутку и острое слово, встающего на борьбу против насильников и угнетателей.

Народная жизнь периода революции и гражданской войны изображается Шолоховым с поразительной мощью и глубиной. Повествование начинается с описания семьи Мелеховых, переходит к жизни хутора, Дона и, вовлекая все большее количество лиц и событий, дает картину жизни России; показав важнейшие исторические события, происходившие на фронтах, в Петербурге, Москве, М. Шолохов возвращает нас на Дон, в хутор Татарский, в семейный мир Мелеховых. Исторически значительные события, которые дают возможность писателю вскрыть закономерности общественного развития, являются сюжетными и композиционными узлами произведения. Множество характеров, судеб, явлений и событий группируется вокруг них как вокруг динамических, подвижных центров, которые вместе составляют как бы все убыстряющую свое вращение ось. Вихрь истории все грознее звучит в эпопее Шолохова, он захватывает все больший круг лиц, проносится над Доном, над семьей Мелеховых, чтобы затем в последней, в восьмой, части уйти вперед, отбросив в сторону растерявшего все общественные и семейные связи Григория Мелехова.

Гибель старого, рождение в крови и муках величайших социальных конфликтов нового мира Шолохов изобразил как закономерный процесс исторического развития, как результат исторического творчества миллионов трудового народа. Все события в эпопее Шолохова определяются могучим движением масс, сметавших своих врагов, развитием и углублением революции, ее этапами.

Исторический процесс предстает в эпопее не в конечных результатах, а в живом движении масс, в накале жестоких классовых битв и конфликтов. Обращаясь к событиям истории, писатель стремится прежде всего понять, что думали и как поступали различные группы народа в тот или иной момент, что было "добро и худо" для простых людей-тружеников с их извечной жаждой добра и справедливости.

Эта строго историческая основа в "Тихом Доне" получила свое выражение даже в таком, казалось, формальном признаке, как деление на части. В каждой части эпопеи повествовалось об определенном этапе в историческом развитии народа, и поэтому почти все они начинаются с историко-хронологического указания на время, в которое происходят описываемые события.

Начало третьей части: "В марте 1914 года..."; четвертой: "Тысяча девятьсот шестнадцатый год. Октябрь..."; пятой: "Глубокой осенью 1917 года стали возвращаться с фронта казаки..."; шестой: "В апреле 1918 года на Дону завершился великий раздел..." и т. д.

Легко заметить, что сам выбор времени, с которого начиналось описание, всякий раз получает оправдание не только в судьбах персонажей, но и глубокое историческое обоснование. Весна 1914 года подводила писателя к изображению начавшейся летом империалистической войны; осень шестнадцатого года давала возможность показать усталость, нарастание недовольства войной, изобразить назревание революционных событий 1917 года; возвращение казаков с фронта глубокой осенью 1917 года изменило всю обстановку на Дону, привело к образованию ревкома в Каменской и т. д.

В то же время эти почти летописные "зачины" связаны с установкой на предельную конкретность и фактическую достоверность всего обширного повествования. Фактическая достоверность и конкретность является для писателя весьма

стр. 52


--------------------------------------------------------------------------------

важным условием исторической правды. Она помогает ему не только передать всю значимость, все величие и размах происходящих событий, но и их неповторимое своеобразие.

Но в этом есть и другой, не менее глубокий, смысл. Каждая часть эпопеи повествует об определенном этапе в историческом развитии народа. Художник как бы следует за ходом исторического процесса, отбирая в нем важное, значительное, определяющее. Писатель сразу вводит читателя в определенную конкретно-историческую обстановку. Выбор узловых моментов повествования определяется их местом в истории революции и гражданской войны.

Таким образом, говорить о том, что проблема главного героя в "Тихом Доне" определяет общую структуру произведения, можно в том смысле, что сам сложный, противоречивый характер Григория Мелехова, сущность его социальной психологии, причины его трагедии могли быть выявлены лишь в сопоставлении с великими историческими фактами и событиями, лишь при раскрытии средствами искусства логики исторического действия, закономерного и побеждающего в жизни.

Великие исторические факты, как показывает изображение М. Шолоховым империалистической войны, событий корниловского мятежа, революционной борьбы на Дону, становятся в "Тихом Доне" полноправным элементом художественного изображения.

Конечно же, все это требует специального и детального рассмотрения и не входит в задачу настоящей статьи. Мне хотелось лишь показать, как неверное истолкование трагического приводит к обеднению содержания эпопеи М. Шолохова в ее целостном идейно-эстетическом качестве.

Главное же - в неприемлемости того понимания трагического, которое развивает А. Бритиков в своей работе. В сущности, его статья "Образ Григория Мелехова", при отдельных ее достоинствах, возвращает нас зачастую к давно уже похороненным самой литературой ошибочным концепциям и представлениям о трагедийности исторического процесса для "маленького человека", поэтизации жертв истории и т. д. Проникнутая духом фаталистической жертвенности, она противоречит идейно-философскому пафосу "Тихого Дона".

Мужественная сила "Тихого Дона" как раз и заключается в том, что М. Шолохов сумел преодолеть эти ограниченные представления, возвысился до понимания закономерного и с этой "высокой точки наблюдения" оценил судьбу Григория Мелехова, отделил исторически оправданное от вины героя. Это и было открытием М. Шолохова, практическим его шагом в развитии метода социалистического реализма.

стр. 53