В дни подготовки к Третьему съезду советских писателей наша литературная общественность вполне закономерно снова и снова обращается к лучшим произведениям советской литературы, чтобы попытаться раскрыть ранее неправильно понятые или вовсе незамеченные черты и качества этих произведений, еще раз показать их значение для литературного развития в наши дни.

"Тихий Дон" - одно из самых выдающихся произведений советской литературы. О нем написано немало серьезных, содержательных работ, высказано много правильных, ценных суждений. То положительное, что добыто в этом отношении нашим литературоведением и критикой, нужно расширять и углублять. Глубокое изучение творчества М. Шолохова и его "Тихого Дона" - и поныне одна из важных задач нашей науки о литературе.

Вот почему всякая новая работа об этом замечательном произведении заслуживает самого пристального и ревнивого внимания нашей критики. Суммирует ли только автор такой работы некоторые уже изученные стороны произведения, или он наряду с обобщением опыта предшественников делает новые наблюдения, намечает свой подход к изучению предмета, выдвигает интересную проблематику, - эти или подобные им вопросы неизбежно возникают при ознакомлении с такого рода исследованиями творчества Шолохова.

И вот перед нами одна из последних (если не самая последняя) по времени написания работ о М. Шолохове - статья А. Бритикова "Образ Григория Мелехова в идейно-художественной концепции "Тихого Дона".

В статье есть немало правильных частных соображений о некоторых сторонах шолоховской эпопеи, свежих наблюдений над композицией "Тихого Дона", интересных п острых замечаний о роли центрального персонажа в художественном произведении. Особо нужно отметить остроумный спор автора статьи с теми из критиков, кто злоупотребляет понятием народности литературы, кто без достаточного на то основания и чисто догматически объявляет народ "подлинным героем" чуть ли не всякого крупного произведения художественной литературы. Однако все это разжижено многословной фразеологией, растворено в пространной, но в общем и целом малоплодотворной полемике с теми исследователями творчества М. Шолохова, которых автор статьи называет "сторонниками теории отщепенства".

А. Бритиков "устанавливает" наличие в нашей критике двух якобы несовместимых точек зрения по вопросу о трагической сущности образа Григория Мелехова, а следовательно, об идейном содержании и жанровых особенностях "Тихого Дона". Первая из них - А. Бритиков называет ее "концепцией исторического заблуждения" - в главном была сформулирована в литературных спорах, которые

стр. 54


--------------------------------------------------------------------------------

велись по выходе четвертой книги "Тихого Дона", и обоснована в статье Б. Емельянова "О "Тихом Доне" и его критиках" на страницах журнала "Литературный критик" (1940, N 11 - 12). Вторая - "концепция отщепенства" - сложилась в новейших критических работах о Шолохове- А. Лежнева, Ю. Лукина, Л. Якименко, В. Гуры. Причем подмена первой концепции концепцией второй произошла, если верить А. Бритикову, в нашей критике "втихую" и даже чуть ли не тайком, "...концепция трагедии исторического заблуждения, - пишет он, - была без критики заменена концепцией "отщепенства", хотя последняя в корне меняет не только взгляд на образ главного героя "Тихого Дона", но и на роман в целом. Ведь отрыв от народа - удел ничтожной кучки, в то время как историческое заблуждение в разной степени испытывала значительная часть крестьянства" (стр. 156).

Вопрос о том, насколько правомерно сделанное критиком сближение разных по характеру и научному уровню работ о Шолохове, написанных за последнее десятилетие, требует отдельного, специального рассмотрения. Но настолько ли уж неправы, как это утверждает А. Бритиков, авторы этих исследований, усматривая трагедию Григория Мелехова в его отрыве от народа, - в том, что, субъективно считая себя защитником интересов народа, он объективно идет и действует против народа? И настолько ли уж убедителен и неуязвим сам А. Бритиков как сторонник "концепции исторического заблуждения"? Покрывает ли тот смысл, который вкладывает А. Бритиков в понятие "концепция исторического заблуждения", реальное идейное и эстетическое содержание образа Григория Мелехова и трагического элемента "Тихого Дона" в целом?

Таким образом, ныне, как и два десятка лет назад, наша критика, признавая необычайную сложность и противоречивость "Тихого Дона", стоит перед задачей объяснить Григория Мелехова как трагического героя, а все перипетии его жизни понять как судьбу трагическую. В наши дни, как и при выходе в свет четвертой книги "Тихого Дона", критики расходятся в понимании идейно-художественной сущности центрального образа произведения. Спор о соотношении трагического и эпического в "Тихом Доне", следовательно, продолжается.

Как известно, трагическое - объективная категория действительности, а не только эстетическое понятие. Трагическое в жизни, как правило, возникает в переломные периоды истории, связанные с коренными изменениями всей структуры общества, когда человечество делает новый шаг в своем развитии. Степенью социальной дифференциации и борьбой классов в эти переломные эпохи определяется острота и многообразие жизненных трагических коллизий.

Ликвидация феодальной разобщенности и формирование единых национальных государств в Европе составляли основное содержание эпохи Возрождения, когда гибель рыцарства могла явиться основой трагических коллизий произведений искусства. С полной победой капиталистических отношений зависимость человека от общества еще более усложняется, ибо более сложными и запутанными становятся самые буржуазные отношения. В то же время создается абсолютное противоречие между личностью и обществом, единичным и всеобщим, несоответствие между резким членением общественного организма на антагонистические борющиеся классы и кажущейся стабильностью и внешним единством общественных связей как (по выражению Маркса) "внешней необходимости" "частных целей" человека. Все эти противоречия и составляют основу для трагического в искусстве капиталистического общества.

стр. 55


--------------------------------------------------------------------------------

Из наиболее распространенных трагических сюжетов в литературе прошлого можно выделить, во-первых, сюжеты, в основе которых лежит трагическая коллизия "между исторически необходимым требованием и практической невозможностью его осуществления"1 и, во-вторых, сюжеты, раскрывающие трагическую коллизию как "всемирно-историческое заблуждение".

Период империализма и пролетарских революций характеризуется качественно иными по сравнению с предшествующей историей трагическими коллизиями, ибо большие человеческие массы вовлекаются в водоворот событий, знаменующих переход от классового антагонистического общества к обществу социалистическому и коммунистическому. Особой остроты достигают в революционную эпоху и старые исторические трагические конфликты, они существенно видоизменяются, наполняются новым содержанием, выступают иной гранью и пр. В социалистическом искусстве открывается новый этап и в области изображения трагического.

Одна из драматических страниц этой переходной эпохи отражена М. Шолоховым в "Тихом Доне".

В каком же смысле можно говорить об "историческом заблуждении", которое испытала, но преодолела в революции определенная и притом значительная часть трудящихся масс, которое испытал, но не преодолел, став его трагической жертвой, участник революции Григорий Мелехов и ему подобные?

Приведем известную цитату из "Критики гегелевской философии права" Маркса, цитату, от которой, по недоразумению, ведут свою родословную сторонники "концепции исторического заблуждения": "Трагической была история старого порядка, пока он был предвечной силой мира, свобода же, напротив, - личной прихотью... Покуда старый порядок, как существующий миропорядок, боролся с миром, еще только рождающимся, на его стороне было всемирно-историческое заблуждение, но не личное. Гибель его и была поэтому трагической"2.

Речь здесь идет о необязательном и преходящем характере трагедии старого, уходящего, отживающего перед лицом нового, нарождающегося.

Объяснить сущность трагического в "Тихом Доне", исходя из этого высказывания Маркса о трагедии отживающего как "всемирно-исторического заблуждения", - значит прежде всего понять временность и относительность трагедии отживающего вообще, особую форму временной и относительной трагедии отживающего в образе Григория Мелехова в частности.

Временность и относительность трагедии отживающего вообще состоит в том, что "всемирно-историческое заблуждение", то есть предрассудок массы, уступает место ее рассудку в результате трагической гибели "старого порядка" в борьбе "с миром, еще только зарождающимся". Такая трагедия может возникнуть и в революционную эпоху, когда делу освобождения угнетенных масс, еще не осознавших объективного хода истории, мешают их собственные заблуждения и предрассудки, имеющие не личное и случайное, а общее и объективное значение, то есть, иначе говоря, если старое в жизни имеет еще прочную силу, подогревается иллюзиями массы и потому может сохранить на определенное время свою устойчивость. Трагедия гибели определенного вида устойчивого старого воплощена в образе Григория Мелехова.


--------------------------------------------------------------------------------

1 К. Маркс и Ф. Энгельс, Сочинения, т. XXV, М. 1933, стр. 261.

2 К. Маркс и Ф. Энгельс, Сочинения, т. I, M. - Л., 1928, стр. 402.



стр. 56


--------------------------------------------------------------------------------

В его трагедии А. Бритиков различает два момента: ее "силу" и ее "общественное содержание".

"Трагедия же Григория, - пишет он, - и сила его трагедии, и общественное содержание ее, - в том прежде всего, что, идя вместе с массой, герой заблудился гораздо сильнее ее" (стр. 155).

Автор не объяснил, в чем конкретно выражается сила трагедии Григория Мелехова, сила его заблуждения. Если иметь в виду буквальный смысл этого понятия, то есть степень, устремленность и напряженность, с какими проявляется трагическая сущность героя, то это мало что дает (а вернее сказать - ничего не дает) для понимания самой этой трагической сущности, для раскрытия природы, характера трагического в шолоховском герое. Как лицо типическое, Григорий Мелехов, естественно, трагедию масс воплощает в обобщенном, концентрированном виде. И поэтому основная формула, которую А. Бритиков противопоставляет распространенному пониманию трагедии Григория, - "герой заблуждается гораздо сильнее массы" - простой трюизм. Объяснить при его помощи трагедию героя совершенно невозможно в силу - прежде всего - его логической несостоятельности.

"Историческое заблуждение" в эпоху пролетарской революции имеет не личное, а объективное значение потому, в частности, что оно не просто ложное мнение заблуждающегося человека, а ошибка определенных масс на пути к истине. Примером такого исторического заблуждения является вешенское восстание на Дону, участие трудовых масс казачества в мятеже против советской власти, в "русской Вандее".

Революция - это великий процесс освобождения трудящихся, рождения нового мира и сложный, мучительный процесс разрушения мира старого. Имея в виду разрушительную силу революции, Маркс образно называл ее "необъятным океаном", "которому достаточно прийти в движение, чтобы разбить на части целые материки из твердых скал"1. Она сокрушает на своем пути оголтелую белогвардейщину, она же не щадит и тех, кто является слепым орудием в руках врага. Условием трагического элемента в "Тихом Доне" является то, что "донская Вандея" вовлекла в свою орбиту людей труда, не сумевших найти правильный путь, обманутых и исковерканных сословными мелкобуржуазными предрассудками. Эта историческая трагедия казачества воплощена в образе Григория Мелехова.

Творческая смелость М. Шолохова в том и состояла, что он выдвинул на авансцену человека с яркими положительными качествами, но сыгравшего исторически отрицательную роль.

В первых книгах Григорий открыт для чувства свободы и независимости, для протеста против среды, унижающей человеческое достоинство; в последних книгах он закрывается для этих чувств и духовных движений. В первых книгах он выше своих однохуторян, идет впереди них вместе с такими своими друзьями, как Мишка Кошевой. И хотя ему с самого начала свойственны колебания и противоречия, в первых книгах он как бы предрасположен к внутреннему положительному обновлению. В последних книгах он резко и окончательно расходится с бывшими друзьями и с большинством казачества, вставшего на платформу советской власти.

Герой закономерно оказывается перед идейной и духовной пропастью, мино-


--------------------------------------------------------------------------------

1 К. Маркс, Избр. произв. в 2-х томах, т. I, 1955, стр. 317.



стр. 57


--------------------------------------------------------------------------------

вать которую никак нельзя было, и он в конце концов погибает как личность, смятый тяжестью противоречий своей социальной среды.

Только участие в жизни народа дает смысл, целеустремленность человеческой деятельности. Равнодушие к народной судьбе, если оно даже прикрыто идеей борьбы за него, как это было у Григория, приводит к катастрофе, к трагедии. Дело здесь вовсе не в том, что "герой заблуждался гораздо сильнее массы", а в том, что как трагическая личность Григорий в конечном итоге отделен от нее непроходимой пропастью, ибо масса преодолела свое заблуждение, пришла к революции, а Григорий от нее "отбился". "Историческое заблуждение" для массы в данном конкретном случае явилось, если угодно, объективно необходимым моментом осознания своих коренных интересов во всенародной борьбе за новую жизнь.

Трагическое в Григории Мелехове - это главное, основное проявление социальной типичности этого образа.

В казачестве как социально неоднородной среде имелись условия для возникновения и развития революционных демократических тенденций. Но эти демократические тенденции совмещались здесь с реакционными. Самодержавное правительство и царские сатрапы держали казачество в узде, используя политику "кнута и пряника", предоставляя ему ряд привилегий.

Говоря о казачестве как специфической части крестьянства, Ленин в качестве его характерных черт выделяет сословную замкнутость, зажиточность, патриархальность, наличие в его жизни и быте средневековых пережитков1. В этом Ленин усматривал предпосылки для возникновения "русской Вандеи".

"Что касается до казачества, то здесь мы имеем слой населения из богатых, мелких или средних землевладельцев (среднее землевладение - около пятидесяти десятин) одной из окраин России, сохранивших особенно много средневековых черт жизни, хозяйства, быта. Здесь можно усмотреть социально-экономическую основу для русской Вандеи"2.

Социальная сущность этой среды предопределила два типа отношений к ней, ярко раскрытые писателем в образе Григория Мелехова и Михаила Кошевого. Первый путь - это восстание против всего реакционного и косного, разрушение незыблемости основ кондового уклада, активная борьба против него, поддержка демократических настроений казачества, стремление сблизить их и слить с социалистической борьбой рабочего класса. Этим революционным путем пошел Михаил Кошевой. Второй путь - это подчинение предрассудкам среды, отрыв от демократии народной жизни, путь заблуждения и поисков, сомкнувшийся с путем прямых врагов революции и народа. Этим путем пошел Григорий Мелехов, В его образе типизирована сущность тех сторон и качеств жизни трудового крестьянства, мелкобуржуазного промежуточного уклада, которые несовместимы с социалистическим укладом и должны были погибнуть в ходе пролетарской революции. Причем сама эта гибель, как указано, приобрела трагический характер.

Историзм творческого метода М. Шолохова в том и состоит, что характер героев включен в общую картину исторического бытия народа, понят и истолкован в отношении к нему. Критерий народности позволил писателю создать целостные, полнокровные художественные образы, раскрыть черты героев как личные черты


--------------------------------------------------------------------------------

1 См. В. И. Ленин, Сочинения, т. 27, стр. 392.

2 Там же, т. 26, стр. 15.



стр. 58


--------------------------------------------------------------------------------

их характера, как проявление их исторической социальной типичности. Это позволило также показать тот идейный конфликт, который возникает в противопоставлении двух разных отношений к революции и народу. То обстоятельство, что Григорий, находящийся во власти сословных традиций и инстинктов, ищет "третий" путь, лишь подчеркивает субъективную и объективную сложность этого образа, ибо "третьего" пути в реальной жизни не было и не могло быть.

Колебания, противоречия, опустошенность - короче, вся трагедия жизни Григория предстает и в чертах индивидуализированного характера, и в признаках социального типа с его мрачной бесперспективностью. Личные судьбы каждого шолоховского героя органически переплетены с историей. Начав с изображения казачьей старины, рисуя жизнь нескольких поколений донской казачьей семьи, М. Шолохов постепенно укрупняет масштаб изображения и остро обнажает в "Тихом Доне" глубинные процессы классовых сдвигов в стране за целое десятилетие ее жизни и в особенности в эпоху революции.

Историзм творческого метода М. Шолохова состоит, далее, в том, что хоть сюжетную основу романа составляет история Григория и история семьи Мелеховых, писатель показал не только социальные и психологические сдвиги, происходящие в донском казачестве, но и общую картину развала старого общества, картину борьбы лагеря революции и контрреволюции, закончившейся победой сил прогресса над силами реакции. В этом и состоит эпичность шолоховского произведения.

А. Бритиков называет "Тихий Дон" "трагической эпопеей". Этот термин имеет свою историю, вспомнить которую небесполезно именно в связи с новой статьей. В свое время это понятие появилось в критических статьях, в которых доказывалась и подчеркивалась неполноценность "Тихого Дона" как эпического произведения, принижалось его эпическое содержание на том основании, будто путь Григория Мелехова, трагичный, пока он шел к духовной катастрофе, перестает быть таковым после того, как эта катастрофа уже совершилась, и поэтому-де "Тихий Дон" в последней, восьмой, части из эпоса (из "трагической эпопеи", говорили авторы этих статей) превращается то ли в трагикомедию, то ли в мелодраму. "Трагичен путь Мелехова к этой опустошенности. Но после того как он уже пришел к ней, он перестает быть трагическим героем или трагической жертвой..." "Этот новый, особый, другой Мелехов, - утверждал тот же критик, - уже не имеет права на трагедию"1. Путь Григория Мелехова как трагической личности, говорили другие критики, типичен постольку и до тех пор, поскольку и пока он отражает колебания, искания и выпрямление значительной части трудового казачества. Трагический же финал "Тихого Дона" завершает не типическую, а частную, индивидуальную судьбу героя. "Завершив в седьмой части романа типическую историю своего героя, Шолохов в восьмой и последней части завершает его частную историю, заставляющую нас пересмотреть многое и в его типической истории"2.

Эта вторая точка зрения, хотя и была полемически противопоставлена В. Гоффеншефером первой, сформулированной В. Ермиловым, на самом деле являлась уступкой, а точнее говоря, вариацией первой точки зрения. Основа их оказалась общей: неумение охватить художественную противоречивую целостность героя, механическое членение единого образа на "типическую" и "не типическую", на "объек-


--------------------------------------------------------------------------------

1 "Литературная газета", 1940, N 43.

2 "Литературный критик", 1940, N 2, стр. 88.



стр. 59


--------------------------------------------------------------------------------

тивно-трагическую" и "личную" стороны и части. Вспомним и то, что эти взгляды оспаривались в критике уже при их возникновении. В упомянутой статье Б. Емельянова сделана попытка рассмотреть образ Григория Мелехова именно в его противоречивом единстве, а трагедию героя осмыслить как трагедию "социального заблуждения". Но Б. Емельянову не хватало последовательности. Назвав, вслед за своими противниками, "Тихий Дон" "произведением трагическим", "трагическим эпосом", он недооценил ту связь между трагическим элементом и элементом эпическим в художественном произведении - с одной стороны, и его жанровой определенностью - с другой стороны, которая, несомненно, имеется в "Тихом Доне" как произведении эпическом. "Центр спора... - писал Б. Емельянов, - есть, несомненно, вопрос: является ли "Тихий Дон" произведением трагическим, а Григорий Мелехов героем трагедии? Это ни в коем случае не проблема формы или жанра - это кардинальный вопрос, решение которого необходимо как для понимания позиции критики, так и для выяснения смысла романа Шолохова"1. На самом деле вопрос о трагической сущности Мелехова имеет, конечно, самое непосредственное отношение и к выяснению жанровой определенности шолоховской эпопеи.

Зачем же понадобилось А. Бритикову в наши дни называть "Тихий Дон" "трагической эпопеей", тем самым воскрешая скомпрометированное понятие? Каковы корни этой гальванизации? Корни эти - в недооценке эпического содержания "Тихого Дона", в свою очередь вытекающей из односторонней трактовки трагической сущности образа Григория Мелехова и его роли "в идейно-художественной концепции "Тихого Дона".

Наличие в произведении трагедии не может дать повода считать его "трагическим". "Трагедия, - говорил Белинский, - может быть в повести и в романе..."2. Вспомним, что и поэма Пушкина "Полтава" проанализирована великим критиком как образец эпического произведения, проникнутого драматическим элементом.

Жанровое своеобразие "Тихого Дона" состоит прежде всего в том, что эпичность героя сочетается в нем с эпичностью действия, насыщенного драматизмом сюжетных положений и окрашенного в трагические тона. Приходится сожалеть, что вопрос о соотношении трагического и эпического в "Тихом Доне" изучен в нашей критике мало. Из обширной литературы о М. Шолохове только работы И. Ермакова могут быть названы в качестве примера удачного подхода к этой проблеме3.

Проблему трагического М. Шолохов решает в тесной связи с проблемой народа и его роли в историческом бытии страны. Именно поэтому эпопея, историческая по своему материалу, явилась произведением глубоко современным, проникнутым пафосом осуждения всего реакционного и антинародного - с одной стороны, и утверждения передовой идеологии и передового сознания народных масс, впервые в истории осознавших себя как творца жизни - с другой стороны. "Народ другой стал в революции, как, скажем, заново народился", - эти слова Григория Мелехова, сказанные о народе как бы посторонним человеком, имеют глубокий смысл в идейном содержании "Тихого Дона". И трагедия Григория-это трагедия человека,


--------------------------------------------------------------------------------

1 "Литературный критик", 1940, N 11 - 12, стр. 184.

2 В. Г. Белииский, Соч., изд. К. Солдатенкова, М. 1856, т. I, стр. 485.

3 См., например, его статью "Эпическое и трагическое в жанре "Тихого Дона", "Ученые записки Горьковского педагогического института имени М. Горького", т. IV, 1953.



стр. 60


--------------------------------------------------------------------------------

оторвавшегося от "заново народившегося" народа, под влиянием заблуждений и иллюзий восставшего против народных масс, которые в ходе революции преодолели "историческое заблуждение", осознали свои коренные интересы, в частности, и на трагическом "опыте" Мелеховых.

Без трагизма положений и характеров "Тихий Дон" немыслим как эпическое произведение. Движение исторических событий, революционный, переломный характер эпохи мы ощущаем и в крутых изломах судеб, характера и сознания героев, и в напряженности и высоком накале массовых сцен, и в коренном изменении бытового уклада и семенного обихода казачества. Жизненный путь больших человеческих масс, их вчерашний день и их будущность, драматизм их участия в "донской Вандее" и глубоко оптимистическое разрешение социальных конфликтов в соответствии с исторической правдой - все это поднимает повествование о суровых временах на Дону на уровень трагедии. В борьбе против советской власти, как отметил в свое время С. М. Киров, "особенно жестоко выступает "тихий Дон", который теперь превратился в широкий поток человеческой крови"1. Вспомним первый и второй эпиграфы к "Тихому Дону", взятые из старинных казачьих песен:



Цветет наш батюшка Тихий Дон сиротами,
Наполнена волна в тихом Дону отцовскими,
материнскими слезами.





В унисон причитаниям матерей и вдов по убитым сыновьям и мужьям звучит и авторский голос, слышится скорбь писателя, рассказавшего о трагической судьбе многих и многих представителей народа, обманутых зачинщиками империалистической войны, а затем белогвардейщиной; поведавшего о том, как гибли потомки вольных казаков, позорно отступавшие, разбитые в бесславной войне против русского народа; воспевшего мощь и величие этого народа в борьбе за свое освобождение и в строительстве нового мира.

Оптимистическое разрешение основных конфликтов произведения при трагическом завершении его сюжета выражает повествовательное эпическое искусство М. Шолохова, показавшего противоречивые судьбы героев как участников всемирно-исторических событий, дела людей, в муках и крови завоевавших право строить новую жизнь.


--------------------------------------------------------------------------------

1 С. М. Киров, Избранные статьи и речи. 1912 - 1934, Госполитиздат, 1939, стр. 104.



стр. 61