1

Никто, пожалуй, из современных литераторов не заявляет так часто и так настойчиво о горячей своей заинтересованности в теоретическом осмыслении своей работы, как это делают очеркисты. Вопрос этот - не новый, он имеет свою историю. Еще в 1930 году М. Горький протестовал против неправильного и несправедливого отношения критиков к очерку как к низшей форме литературы. Он указывал на неоспоримые достижения классиков в жанре очерка и на широкий поток очерков в молодой ___

В. Росляков. Советский послевоенный очерк. "Советский писатель", М. 1956, 272 стр.

Е. Журбина. Искусство очерка. "Советский писатель", М. 1957, 220 стр.

стр. 202


--------------------------------------------------------------------------------

советской литературе, выдвинувшей целый ряд талантливых очеркистов, придавших очерку формы "высокого искусства". Горькому приходилось в свое время бороться за то, чтобы очерк вообще был признан видом художественной литературы. Сейчас, безусловно, положение существенно изменилось. Ни один критик, литературовед, деятель литературы не станет в настоящее время открыто выводить очерк за пределы искусства. Но старые предубеждения оказываются тем не менее весьма живучими, и на практике приходится то и дело сталкиваться с недооценкой очерка так же, как и с разнообразными "теоретическими" домыслами, которые фактически оправдывают подобную недооценку очеркового творчества.

Две книги об очерке, выпущенные издательством "Советский писатель" почти одновременно, - "Советский послевоенный очерк" В. Рослякова и "Искусство очерка" Е. Журбиной, - следует поэтому рассматривать как попытку осветить такие проблемы нашего литературного развития, актуальный характер которых совершенно бесспорен. Как можно судить хотя бы по названиям этих книг, авторы их ставят перед собой различные задачи. По отдельным частным вопросам они друг с другом полемизируют. Но при всем том во многом существенном позиции их очень близки. Обращает на себя внимание, что и В. Росляков и Е. Журбина в первую очередь стремятся выяснить, в чем заключается жанровая специфика художественного очерка, те особенности, которые делают его самостоятельным жанром художественной литературы.

То, что очерк - настоящий, полноценный очерк, не ремесленнические подделки под очерк, которые зачастую встречаются на страницах газет и журналов, - имеет все права на место в "большой" литературе, для обоих наших авторов - аксиома. Однако они не довольствуются только провозглашением этой аксиомы. Они стараются разобраться в том, почему очерк должен быть включен в число художественных жанров, хотя есть у него и признаки, которые как будто позволяют при желании отторгнуть его от художественной литературы (особенно, если сводить ее лишь к "беллетристике").

С полным основанием заявляет В. Росляков, что "понятие художественности в очерке не совпадает с этим же понятием в романе или рассказе". "Важно понять, - подчеркивает Е. Журбина, - как очерк... утверждает свою художественность, как он попадает в высокий литературный ряд". Исследовательницу не удовлетворяет при этом "появившееся в последнее время как в теории, так и на практике стремление уравнять очерк с беллетристикой. Сделать это, - по ее мнению, - можно, только нивелируя особенности очерка и даже просто отсекая существенные явления, объявляя их нехарактерными для жанра". Но при таком подходе к делу неизбежна канонизация только той повествовательной манеры в очерке, которая ближе всего примыкает к беллетристическому жанру - жанру рассказа. А это означает ограничение возможностей очерка, игнорирование того реально существующего многообразия, которое наш советский очерк, равно как и очерк классический, отличает.

В чем же, спрашивается, состоит жанровая специфика художественного очерка, "особый творческий метод очерка"?

В. Росляков находит, что "в очерке писатель ставит своей основной целью раскрыть смысл конкретного факта, явления, пользуясь при этом как средствами беллетристики, так и средствами публицистики, приемами исследования. Приемы художественные и исследовательские не выступают в очерке, - добавляет далее В. Росляков, - изолированно друг от друга, а составляют единый сплав, особый метод отражения жизни".

стр. 203


--------------------------------------------------------------------------------

Сходной точки зрения придерживается и Е. Журбина. Но ее формулировки представляются нам более отточенными и содержательными, нежели у В. Рослякова, чему в немалой мере способствует то обстоятельство, что Е. Журбина стремится широко и последовательно использовать высказывания об очерке классиков литературы и критики - Белинского, Герцена, Короленко и в особенности Горького, система взглядов которого на очерк прослеживается в ее книге с большой тщательностью.

Характеризуя образный строй в художественном очерке, Е. Журбина опирается на известные положения Горького, развитые им в замечательном письме к И. Жиге от 15 августа 1929 года. Исходя из этих горьковских положений, Е. Журбина говорит о "публицистическом насыщении" очеркового образа. Отсюда ее возражения против нередкого в нашей критике, но неправомерного, теоретически несостоятельного противопоставления публицистичности и образности, всегда якобы между собой враждующих: "Нужно понять, что образность и публицистичность не противостоят друг другу как некие несовместимые стихии. Возможно публицистическое насыщение образа. Оно возможно не только в очерке, но и в других жанрах. Для очерка же это основной вид образа, определяющий его стиль в целом..."

Такое понимание очеркового образа является, на наш взгляд, весьма плодотворным, И не только потому, что оно позволяет раскрыть жанровое своеобразие очерка, но и потому, что оно предупреждает против распространенных поверхностных представлений о мнимой "легкости" работы очеркиста. То, что очерк оперативен, то, что он "разведывает" материал, который, быть может, впоследствии будет воплощен в жанрах более "объемных", таких, как роман или повесть, то, что, наконец, он прибегает довольно часто к языку понятий, к прямому непосредственному выражению авторской мысли, - вовсе не означает еще, будто работа очеркиста проще, требует меньших творческих усилий, чем работа в других художественных жанрах. Для того, чтобы создать подлинно художественный очерк, писателю необходимо сочетание многих качеств: ему нужны и наблюдательность и эрудиция, и изобразительный дар и широкий кругозор публициста, а главное - нужно то уменье "довести ум до поэзии", которое Белинский считал едва ли не самой важной особенностью "необыкновенного таланта" Герцена.

Убежденнейший пропагандист очерка в советской литературе, Горький неоднократно писал о том, какие высокие требования должны предъявляться к очерковому творчеству. Относительно заявления И. Ф. Жиги: "Художественный очерк - первая ступень писательского мастерства" Горький в письме к нему указывал: "Это - неверно, ибо этим как бы утверждается, что писатель должен начинать свою работу с очерка. Известно, что большинство крупных художников прибегали к форме очерка после того, как их авторитет мастеров слова был уже признан читателями и критикой". Двумя годами позднее, обращаясь к начинающим литераторам, великий писатель подчеркивал: "Очерк, товарищи, полноценно художественный и в то же время злободневный, - это крайне трудное дело... Это возможно только при очень высоком мастерстве, при очень большом художественном напряжении, какими обладали, скажем, Флобер, Толстой, Гамсун - литераторы непревзойденного мастерства. Но вам, пока еще не имеющим нужной тренировки, такие вещи не будут удаваться. Из этого, конечно, - продолжал он, - не следует, что очерки не нужно писать. Очерки следует писать. Это наша боевая литература. Но надо поставить себе определенные рамки, нужно иметь какой-то чертеж, ясно представлять себе форму того, что хочешь делать".

Ясное представление о форме "того, что хочешь делать" в очерке, ни в коем слу-

стр. 204


--------------------------------------------------------------------------------

чае не должно повести к культивированию неких традиционных, условных литературных форм. Такие литературные условности, закостенелые литературные каноны, ограничивающие эстетическое освоение мира, вообще не в духе живой литературы и в особенности не в духе русской классической и советской литературы. Что же касается очерка, по самой природе своей включающего в себя и элементы публицистики и элементы научного исследования, то для него, быть может, больше, чем для любого другого жанра, неприемлемы заранее предусмотренные, традиционно-закрепленные литературные каноны.

Думается, из сказанного можно сделать вывод, что многообразие форм очерка тесно связано с органически присущей ему многосторонностью содержания. Но раз так, то вряд ли, говоря о жанровой специфике очерка, следует чересчур уж отделять его от других, соседствующих с ним, жанров. Недаром Горький писал, что очерк стоит "где-то между исследованием и рассказом". Однако и Е. Журбина и в еще большей мере В. Росляков кое-где в своих книгах выступают в роли непримиримых ревнителей "чистоты жанра". В. Росляков горько сетует по поводу того, что некоторые писатели и критики (в частности, пишущий эти строки) называют иногда хорошие очерковые произведения "очерками-рассказами" или даже просто повестями, в чем, по его мнению сказывается скрытое недоверие к жанру. Что ж, доля истины тут, возможно, и есть. Но не правильнее ли будет, если в "гибридной" терминологии, употребляемой подчас в критике, мы увидим признание того бесспорного факта, что иные очерки действительно близки во многих отношениях к "беллетристике", к рассказу и повести? Напомним В. Рослякову слова Горького о том, что "достаточно резких, определенных признаков различия очерка от рассказа и одного типа очерка от другого... никто не давал - не может дать - с достаточной ясностью". Известная "пограничность" свойственна очерку - и с этим теоретикам его необходимо считаться.

Разумеется, признание этого факта не уничтожает и не зачеркивает специфику жанра, - надо только не трактовать ее слишком узко и прямолинейно. Наши авторы вполне правы, когда они рассматривают очерк как сложный, тонкий и многогранный вид искусства, имеющий свои законы, свою поэтику. Правы они, когда утверждают наличие "очеркового" начала и в образной системе очерка, и в его языке, и в сюжете, и в композиции, и в пейзаже и во всех других его компонентах.

Многие примечательные особенности очерка, обусловливающие его своеобразие, раскрыты В. Росляковым и Е. Журбиной интересно, убедительно. Поучительны замечания, сделанные ими относительно языка и стиля очерка, очеркового пейзажа, роли автора в очерковом повествовании. К сожалению, наименее удачными получились у них те страницы, где речь идет о такой важнейшей категории словесного искусства, как сюжет (это справедливо отмечено в рецензии В. Никонова "Очерки об очерках" - "Литературная газета" от 24 августа 1957 года). Ответить сколько-нибудь вразумительно на вопрос, чем же отличается в конце концов сюжет в очерке, авторам так и не удалось.

У В. Рослякова наиболее внятным является чисто негативный тезис, гласящий, что в очерке и в очерковом сюжете "отсутствует то ярко выраженное "самодвижение" событий, которое мы видели в рассказе". Но что же, - встает вопрос, - в таком случае там "присутствует", что составляет в очерке сюжетообразующую силу? Оказывается, сам автор, его поведение, его стремление глубже и ярче раскрыть смысл окружающей реальности. "Автор, - поясняет В. Росляков свою точку зрения, - выступает в очерке в качестве основного сюжетного центра, вокруг которого группи-

стр. 205


--------------------------------------------------------------------------------

руются все факты и события. Даже в том случае, если автор отсутствует в очерке как действующее лицо, все равно сюжетное развитие очерка определяется поведением очеркиста в процессе изучения им данного конкретного факта, явления". Великолепно звучит здесь это "все равно"! В. Росляков не замечает, что термин "сюжет" теряет всякое конкретное содержание, если безразлично, в каком качестве выступает в очерке автор, объявляемый основным его сюжетным центром. Не спасает положения словечко - "авторское поведение". Авторское поведение или, точнее, авторское отношение к окружающей реальности в любом литературном жанре играет громадную роль, поскольку искусство, - что прекрасно знает и сам исследователь, - не просто воссоздает те или иные явления, а дает - создает - субъективный образ объективной действительности (причем, как правило, чем сильнее субъективные побуждения, движущие художником, чем с большей настойчивостью и страстностью он стремится постичь истину, тем объективнее и глубже получается рисуемая им картина). Это относится и к очерку, и к рассказу, и к повести, и к роману.

Впрочем, строго провести свой взгляд на сюжет в очерке В. Росляков не смог. Буквально в следующем абзаце после процитированного выше выясняется, что имеется немало очерков, "где сюжет строится не только на взаимоотношениях автора и исследуемого им факта, но и на взаимоотношениях героев, и где вследствие этого возникает хотя и не последовательное, не "сквозное" "самодвижение" сюжета, характерное для рассказа".

Не очень помогают уяснению того, какие очерковые произведения являются сюжетными, и примеры, в довольно большом количестве приводимые В. Росляковым и Е. Журбиной. Когда, например, Е. Журбина обращается к очерку Б. Полевого "Мамонт", приближающемуся по типу своему к рассказу, мы с ней охотно соглашаемся: да, тут сюжет налицо. Но когда она берет цикл горьковских очерков "По Союзу Советов", рассуждения ее о сюжетности этих очерков становятся крайне расплывчатыми. Е. Журбина ссылается на знаменитое определение сюжета - сюжет это "связи, противоречия, симпатии, антипатии и вообще взаимоотношения людей - истории роста и организации того или иного характера, типа". Но это определение, сформулированное Горьким применительно к "беллетристике"-драме, роману, повести, рассказу (обстоятельство, оговариваемое самой Е. Журбиной), не может, очевидно, быть перенесено на очерк механически, без каких-то существенных видоизменений.

Из других вопросов, затронутых в рецензируемых книгах, остановимся на вопросе о праве очеркиста на вымысел. Оба автора горячо отстаивают творческий вымысел в очерке - и не только в тех очерках, где отсутствует "точный адрес": они - за вымысел и в очерках документальных, рисующих конкретных людей и конкретные события.

Любопытна полемика В. Рослякова с одним из видных мастеров советского очерка Б. Полевым, писавшим как-то: "Двадцатилетний опыт моей личной газетной практики, практики очеркиста, говорит, что очерк вымысла не допускает". В. Росляков с этим не согласен и, анализируя очерки самого Б. Полевого, показывает, что достоверность их фактической основы отнюдь не достигается простым копированием фактов, а требует непременно "так называемого вымысла или домысла". И следует признать, что прав в этом споре В. Росляков, а не Б. Полевой, который, как видно из приводимых им примеров, на деле протестует против "выдумки", извращения факта, а не против художественного вымысла как средства творческого его раскрытия и осмысления. В. Росляков в итоге приходит к выводу, что "будет правильнее, если мы станем говорить не о законности и незаконности вымысла в очерке, но о возможных границах

стр. 206


--------------------------------------------------------------------------------

этого вымысла" (которые "не так широки, как в рассказе"). Вывод обоснованный, без сомнения. Жаль, однако, что автор почти ничего не говорит о том, каковы же эти "возможные границы" вымысла в различных видах очерка.

А между тем творческий опыт очеркистов подсказывает, что границы эти весьма подвижны. Укажем на книгу И. Горелика о Г. Борткевиче "Сталинский лауреат" (которую, кстати сказать, сам автор назвал "повестью"). В ней прославленный ленинградский новатор и его родные фигурируют под собственными именами, тогда как остальные герои ее являются вымышленными. Но вымысел в книге нисколько не помешал ощущению достоверности образа Борткевича и его дела, не помешал потому, очевидно, что очеркистом правдиво передано самое главное, достоверно дан характер выдающегося новатора. Надо полагать, конкретный разбор вот таких очерковых произведений, в которых вымысел занимает очень большое место, может дать больше для теории жанра, чем одни лишь общие, хотя и правильные положения.

Жанровая характеристика очерка, разработка законов жанра, как они сложились в практике писателей прошлого и современных советских писателей, - основное, наиболее значительное в книгах и В. Рослякова и Е. Журбиной. Но, разумеется, они не ограничиваются только проблемой жанра в узком смысле этого слова.

В. Росляков, как он сам об этом говорит, "рассматривает свою работу как первую попытку осмыслить путь послевоенной очерковой литературы на основе и в отдельных случаях анализа наиболее заметных очерковых произведений послевоенных лет, а также поставить некоторые вопросы очеркового жанра". Обзорный принцип действительно у него преобладает, причем анализ произведений нередко сводится к пространным цитатам из них, которые сопровождаются несколькими общими фразами. Сомнительны отдельные оценки автора: героям В. Фоменко, скромным советским труженикам, он приписывает почему-то "замкнутость, ущемленность"; очерки Г. Николаевой "Колхоз "Трактор" и "Черты будущего" упрекает в односторонности и лакировке только на том, собственно, основании, что писательница говорит о передовых колхозах. Что же касается "некоторых вопросов очеркового жанра", вопросов теоретических, то им автор уделяет, думается, слишком мало места и внимания.

Е. Журбина, - и в этом преимущество ее книги, - сосредоточивается главным образом на вопросах теоретического порядка. Слабее других заключительная глава "Возможности жанра": вместо того чтобы попробовать раскрыть то новое, что можно и нужно ждать сейчас от очерка, автор, в сущности, повторяет сказанное им ранее. А между тем именно в данном случае теорию жанра следовало бы крепко связать с его практикой.

2

Для литератора, работающего в жанре очерка, выход в свет нового исследования о художественном очерке - праздник. Много ли таких книг о советском очерке вышло в свет за сорок лет? К сожалению, две-три - и обчелся!

Мне запомнились: небольшая книжка Михаила Лузгина "За боевой художественный очерк", датированная 1931 годом, а затем книга В. Рослякова "Советский послевоенный очерк", вышедшая в прошлом году. Поэтому счету книжка Е. Журбиной - третья.

Уже самое название книги - "Искусство очерка" - говорит о том, что автор в отличие от своего предшественника сделал заявку не только на обзор очерковых

стр. 207


--------------------------------------------------------------------------------

произведений за известный период, но и на разработку теории очерка. Отдельные главы книги Е. Журбиной носят обязывающие в этом смысле заглавия: "Образ, стиль, язык", "Особенности типизации", "Сюжет и композиция" и т. д. Такая, я бы сказал, литературоведческая тема книги радует, тем более что именно в советском литературоведении очерку решительно не везло.

Очерки заняли прочное место в ряду других произведений художественной литературы. В отдельные периоды очерки вырывались в первые ее ряды в силу таланта автора, глубины и остроты трактовки социальной темы. А в это время многие авторы соответствующих курсов, словарей, учебников литературы по-прежнему уныло отрицают принадлежность очерка к художественной литературе. В этих изданиях все еще толкуют о том, что очерк - только разведка боем, что он - полуфабрикат, заготовка для будущих романов и повестей, что очерк иллюстративен и фактографичен, что он не является в полном смысле слова поэтическим произведением и якобы должен всегда иметь "точный адрес", то есть повествовать непременно о человеке, существовавшем в действительности. В учебном пособии по журналистике, не так давно вышедшем в свет, К. Ковалевский снова утверждает, что конкретность, фактичность и адресность очерка отличают его в первую очередь от рассказа.

Нужно сказать, что исследование, исходящее из той ложной посылки, что очерк стоит вне художественной литературы, вне поэзии, а заимствует у нее лишь такие признаки, как выразительный язык и "художественное изложение" (?), вообще не может быть плодотворным. С таким критерием бесполезно подходить к лучшим очеркам нашего времени, как, например, к очеркам М. Пришвина, Б. Галина, В. Овечкина. Под этим углом зрения нельзя анализировать и русскую классическую литературу, в которой так сильна и красочна очерковая струя. Персонажи из "Записок охотника", из "Нравов Растеряевой улицы", из "Губернских очерков" (так же, как и из современных "Районных будней") не имеют адреса в том примитивном смысле, который вкладывает в это слово часть литературоведов. Эти произведения вошли в сокровищницу русской литературы и об этих произведениях, конечно, нельзя сказать, следуя за К. Ковалевским, что они лишь "бегло, пунктирными линиями очерчивают типичные черты явления".

Однако, если очерку так не повезло в "учебных пособиях", то вовсе нельзя сказать, что критика игнорировала проблемы художественного очерка. Напротив, наши "толстые" журналы постоянно откликались на новые произведения художественной литературы, толковали о жанровых особенностях очерка. Но особенно обильны высказывания самих писателей-очеркистов о понимании ими задач и особенностей жанра, о тех фактических наблюдениях, которые лежали в основе произведения.

Нельзя не вспомнить при этом, что среди писателей также существуют сторонники ограничительного взгляда на очерк только как на фактографическое, исследовательское, публицистическое произведение, в котором автору заказаны и вымысел, и обобщения в образе, и сюжетное развитие повествования. Таковы, в частности, самые крайние в этом отношении взгляды Б. Агапова, в которых чувствуется отзвук старых идей ЛЕФа, провозглашавшего фактографический очерк королем всех литературных жанров как раз потому, что беллетристика была для лефовцев жупелом. Однако среди писателей-очеркистов такие взгляды - исключение, а один из сторонников лефовских теорий С. Третьяков практически опроверг их в своей лучшей книге "ДЕН"-ШИ-"ГУА". Книга эта включена в посмертный сборник произведений писателя, с ней вскоре познакомится молодой читатель нашей страны. Наперекор своей тео-

стр. 208


--------------------------------------------------------------------------------

рии С. Третьяков доказал этой книгой, что к фактическому материалу биографии надо присоединить много своего, авторского, многое надо домыслить, чтобы рассказ о жизни человека стал художественным произведением.

Теперь, в связи с выходом книги Е. Журбиной, вспоминается своеобразный опыт коллективной разработки проблем очеркового жанра, предпринятой в 30-х годах писателями-очеркистами, объединенными горьковским журналом "Наши достижения". На протяжении двух лет журнал печатал в своем обширном критическом отделе написанные очеркистами статьи, рецензии, литературные портреты, небольшие исследования по теории очерка, пародии и главным образом дискуссионные высказывания по различным вопросам жанра. В дискуссиях рядом, например, с М. Пришвиным принимали участие писатели "среднего" возраста и литературная молодежь. На дверях отдела критики вывешивались шутливые "нигилистические" лозунги: "Дело критики очерка - дело рук самих очеркистов", "Здесь очерки оцениваются по гамбургскому счету", "Присяжных критиков просят не беспокоиться".

Горький весьма одобрительно относился к этой попытке писателей-очеркистов помочь выработке писательского общественного мнения по вопросам художественного очерка. Гранки материалов, печатавшихся в критическом отделе, просматривались им и нередко возвращались в редакцию с пометкой, вдохновлявшей каждого работника горьковских изданий (сделанной его характерным почерком трудолюба): "О. Х." (очень хорошо.). Эта коллективная работа в журнале завершилась подготовкой к первому всесоюзному совещанию очеркистов в 1934 году, как известно прошедшему в творческой атмосфере, при большой активности писателей. После этого совещания для всех (кроме разве некоторых литературоведов!) стало очевидно, что очерк - полноправный жанр советской художественной литературы; очерку присущи и образный строй, и обобщение, и строгая композиция; ему не противопоказаны ни вымысел, ни раскрытие характеров в их движении; но в то же время, при всем многообразии очерков, они непременно публицистичны в самом высоком смысле этого слова.

Я припомнил опыт "Наших достижений" отнюдь не для того, чтобы всерьез обосновывать задорные и самонадеянные лозунги литературной молодежи, пытавшейся без привлечения отряда ученых-литературоведов заложить некоторые основы понимания очерка как жанра художественной литературы. Не может быть никаких сомнений в том, что научная работа по теории и истории очерка настолько трудоемка и требует таких основательных знаний марксистской философии, эстетики, литературы, такой обдуманной систематизации литературного материала, что справиться с ней писателям не под силу. Напротив, они с величайшим интересом следят за научными исследованиями очерковой литературы, в частности и за попытками построить стройную теорию очерка как своеобразного жанра художественной литературы. Но писатель-очеркист предъявляет исследователю-литературоведу кое-какие требования, основанные на учете собственного опыта при разработке вопросов жанра. Если бегло просмотреть высказывания писателей по вопросам очерковой литературы, то бросятся в глаза некоторые их особенности.

Прежде всего писателям, выступающим с критическими и публицистическими статьями, свойственно привлекать аргументы не только из арсенала литературы, но и из наблюдений над самой жизнью. Почему бы не предъявить литературоведу такие же требования? Ведь в самой природе суждения критика о том, что "типично" и что "нетипично", лежит молчаливая предпосылка, что он-то отлично знает жизнь, по-

стр. 209


--------------------------------------------------------------------------------

стоянно наблюдает за ее пульсом, может и в этом отношении быть судьей литературного произведения.

Кроме того, когда писатель берется за дело критика, когда он формулирует свои суждения о литературе, он в какой-то степени сохраняет свой язык, стиль, присущий его произведениям, конкретность и образность мышления и письма. Литературоведение (исследование, а не учебник) имеет прямое отношение к творчеству; писатель, критик, литературовед трудятся в литературе сообща. Не вправе ли читатель требовать от литературоведа, чтобы он, следуя образцам классической русской критики, вкладывал в свое исследование темперамент и страсть борца, подлинную любовь к литературе и понимание ее? Чтобы критик говорил о художественном произведении литературным, в широком смысле слова, языком? Чтобы читатель узнавал из исследования не только о чем очерк написан и какой отметки он заслуживает, но и как он написан? Чтобы с помощью критика читатель воспринял образ художественного произведения и как бы вдохнул его аромат?

Из всех этих требований, адресуемых критику, вопрос о литературном языке исследования является своеобразным "conditio sine qua non". Почему-то слишком чаете работы критиков, и в особенности литературоведов, пишутся каким-то особым, "статейным" языком, конечно вполне грамотно, однако совершенно безлично, тускло, в стиле ведомственного отчета, повторяющего штампованные обороты речи и формулы.

С такими мыслями, то есть не без опаски, но и с надеждой берешь в руки исследование Е. Журбиной об очерке. Опасаешься, как бы не встретиться с очередным опусом учебно-дидактического порядка и в то же время надеешься, что эта книга, как всякая научная работа в области, которой не чужд, углубит знание предмета, может быть, кое в чем изменит сложившиеся взгляды и во всяком случае даст материал для раздумий, для спора с автором.

На страницах книги подвергнуты разбору, в ряде случаев довольно детальному, свыше сорока очерковых произведений как из классического наследия, так главным образом из советской очерковой литературы. Эти страницы, безусловно, самые выигрышные в книге Е. Журбиной. Автор почти нигде не прибегает к пересказу содержания очерка. Литературное произведение попадает в поле зрения исследователя прежде всего как аргумент в споре, как иллюстрация к мысли, последовательно развиваемой автором. Надо признать, что Е. Журбина умеет на одной-двух страничках квалифицированно раскрыть ведущие образы, художественные идеи заинтересовавших ее очерков. Правда, она старается по разным поводам упомянуть еще и многочисленные имена тех очеркистов, произведения которых проанализировать автору не пришлось. Создается впечатление, что, занося свыше шестидесяти очеркистов в свое "поминание", Е. Журбина боялась, как бы кого не обидеть, пропустив в перечне, - а такая мысль должна быть чужда всякому исследованию.

Автор придерживается своей, определенной концепции на природу и особенности очерка. Он ставит перед собой задачу сформулировать и обосновать некие законы жанра. Можно оспаривать выводы, можно подвергнуть критике методологию исследования, но нельзя не оценить принципиальности автора.

Кратко изложу сущность развиваемой им концепции и основную аргументацию.

Прежде всего автор совершенно недвусмысленно определяет себя сторонником взгляда на очерк как на полноправный (хотя и своеобразный) жанр художественной литературы. Автор пылко полемизирует со своими коллегами по литературоведению:

стр. 210


--------------------------------------------------------------------------------

Г. Поспеловым, Г. Абрамовичем, Л. Тимофеевым, Н. Венгровым, Т. Трифоновой, а также с некоторыми писателями. Повсюду он настаивает на том, что очерк обязательно выражает эмоциональное отношение писателя к жизни, что он претендует на типичность, на обобщение; право на вымысел так же безоговорочно принадлежит очеркисту, как и писателю всякого другого жанра художественной литературы. Целью очерка никогда не является простая передача фактов; это значило бы отрицание обязательно присущего очерку образного строя. Свои полемические выпады против критиков, склонных лишать жанровой характеристики очерка всякое произведение, не имеющее точного адреса да еще, не дай бог, построенное с признаками сюжета, Е. Журбина завершает справедливым утверждением, что литературоведческие теории подобного рода тормозят развитие советского очерка. Автор призывает преодолеть убогий ремесленный эмпиризм, являющийся прибежищем безыдейности, серости, литературного приспособленчества, часто прикрывающийся ложным пафосом и набором крикливых штампов.

Все эти горячие филиппики читаешь с живым удовольствием.

Но Е. Журбина не ограничивается перечислением признаков, определяющих очерк как художественное произведение. Пафос ее книги в том, чтобы сформулировать с возможной полнотой особенности жанра, так сказать его границы.

"Оказалось одинаково трудным как изъять очерк из числа художественных жанров, так и мирно ввести его в их русло", - заявляет Е. Журбина на первых страницах своего исследования. В дальнейшем она делает многократные попытки дать определение очерка. Круг ее мыслей примерно таков.

Ввести очерк в число беллетристических жанров, не оговаривая его особенностей, - это значит оторвать его от боевой публицистической стихии. Очерк по своей природе связан и с беллетристикой и с наукой (публицистикой). По одному из определений М. Горького - "очерк стоит где-то между исследованием и рассказом". Е. Журбина сочувственно цитирует также и другое определение Горького: "очерк равносилен и равноценен эскизу, наброску для памяти карандашом, пером". Ее заслуга в том, что она дает хорошо аргументированное толкование этих слов из известного письма Горького к И. Жиге. Речь идет об эскизе, о первом ударе кисти художника в главном направлении, о первом ударе, который закрепляет на полотне, хотя и в неразвернутом виде, типичные стороны жизни.

Как и в любом произведении других художественных жанров, факты в очерке осмысливаются через образы. Ведь "факт еще не вся правда, он только сырье, из которого следует выплавить, извлечь настоящую правду искусства" (Горький). Для очерка характерно заострение его образов в публицистическом плане, под углом зрения проблем современности. Публицистическое насыщение образа - непременный признак очерка. Но все же в отличие от статьи - это не мысль сама по себе, а "ум, доведенный до поэзии" (Белинский).

Е. Журбина обосновывает эту свою мысль разбором многих произведений. Так, например, в очерках М. Шагинян, наиболее публицистических по своей природе, автор исследования отмечает зримое чувственное изображение мира. Впечатления М. Шагинян передают самый процесс художественного мышления писателя, они организованы так, что создают центральный образ произведения. В очерке М. Шагинян "Мурманск" - это поэзия труда советского человека на севере; в очерке Г. Фиша "Народная академия" - образ единения науки и народа и т. д.

Очерк - это жанр наблюдения, исследования, активного воздействия на жизнь

стр. 211


--------------------------------------------------------------------------------

и вмешательства в нее. Советский очерк наследует от русского классического очерка широкую обращенность к фактам из жизни. Он немыслим без фактической основы. Оружием писателя-очеркиста является обобщение, выраженное хотя бы в форме отбора, типизации явлений окружающего мира. Так, например, "в физиологических очерках, - писал Белинский, - Даль истинный поэт, потому что умеет лицо типическое сделать представителем сословия, возвести его в идеал не в пошлом и глупом значении этого слова, то есть не в смысле украшения действительности, а в истинном его смысле - воспроизведении действительности во всей ее истине". Типизация с опорой на прототип характерна для очерка. Но всякий раз это - творческое проникновение в существо описываемого, ибо "жизнь позволяет приблизиться к ней только путем творческой фантазии" (Гончаров).

Очерк вовсе не является бессюжетным произведением, если отказаться от ограниченного понимания сюжета как интриги. Сюжетом может быть "история роста и организации того или иного характера, типа", да и сам "факт уже всегда "фабулен" (Горький). Тем не менее сюжет в очерке, как и в любом другом художественном произведении, вовсе не берется "в готовом виде" из действительности. Он может, как и в рассказе, строиться на взаимоотношениях людей и столкновениях между ними (Мартынов и Борзов - у В. Овечкина), но чаще определяется центральным образом произведения, поднятой над повествованием мыслью автора. Так, например, сюжет (композиция?) в очерках Горького "По Союзу Советов" определяется противопоставлением сегодняшнего настоящего - российскому прошлому, так хорошо знакомому Алексею Пешкову. Горький в этих очерках - свидетель тяжбы старого с новым. В "Севастопольских рассказах" Л. Толстого центральный герой - народная правда, непоколебимый дух защитников Севастополя...

Далее Е. Журбина совершенно справедливо утверждает, что основой очерка в конце концов всегда выступает запавшая в душу автора картина, факт, группа фактов. Ведется ли повествование в очерке от первого лица или нет, поэзия его личности должна всегда явственно ощущаться в повествовании. Перефразируя Мопассана, сказавшего, что беллетристическое произведение осуществляется в той мере, в какой автору удалось вытеснить себя из него, Е. Журбина утверждает, что искусство очерка - это искусство, в котором автору удалось себя утвердить.

До сих пор я был готов в основном согласиться с автором книги, тем более что он не ограничился формулировкой тезисов, а раскрыл их реальное содержание на десятках примеров, взятых из классической и советской литературы, и подкрепил свои позиции ссылками на интереснейшие мысли, высказанные критиками и писателями. Нельзя не признать, что в этом отношении вклад Е. Журбиной в очерковедение достаточно значителен, что выход в свет ее книги, может быть, предотвратит дальнейшее появление учебников, в которых очерк трактуется как произведение, стоящее за пределами художественной литературы.

Однако согласие с автором нарушается, как только он приступает к попытке более точно сформулировать особенности всех обязательных признаков очерка.

Можно было поставить перед собой задачу показать разнообразие очеркового жанра (так, кстати, названа одна глава в книге; такую цель преследовала, например, интересная книга В. Рослякова). Эта задача была бы под силу автору, основательно поработавшему над очерком. Тогда рассуждая, например, о сюжете в очерке, можно было бы ожидать ответа в таком духе: "Сюжет в очерке строится так, но бывает еще

стр. 212


--------------------------------------------------------------------------------

иначе - вот каковы решения этой задачи в различных произведениях". Автор исследования не захотел этим ограничиться. Его удовлетворяет лишь формула: "Так - и никак иначе". Он утверждает, что и образ, и язык, и сюжет, и композиция, и способы характеристики людей, и даже пейзаж, и диалог, и роль автора в повествовании - словом, все компоненты очерка - своеобразны. Правда, у автора сказано в этом случае: "имеют черты своеобразия", но в действительности он ищет исчерпывающих определений, точных формулировок. Он хочет провести четкие границы между жанрами, выставить пушки, которые автоматически поражали бы всякого писателя, нарушающего правила, установленные Е. Журбиной, в особенности переступающего границы между очерком и рассказом.

А существуют ли вообще такие жесткие границы между жанрами художественной литературы? Кто возьмется за детальную характеристику различия между новеллой и рассказом, повестью и романом? Плодотворно ли такое исследование?

Современный опыт подсказывает нам, что в науке многие обещающие открытия рождаются на стыках различных обособившихся дисциплин. Иногда оплодотворяющими оказываются открытия соседней ветви науки, иногда - сама методология исследований. И в литературе не так уж редки смещения и совмещения жанров. Что же касается границы между рассказом и очерком, то именно с точки зрения Е. Журбиной, справедливо допускающей в очерке и вымысел, и типизацию образов, и сюжет (вплоть до сюжета, развивающегося из взаимоотношений людей), может не быть существенных различий между ним и реалистическим рассказом, когда тот проникнут острой публицистической мыслью (бывает и так!). Мы, литераторы, практически знаем, как условна жанровая характеристика.

И, главное, я не вижу разумной цели, прямой надобности в поисках точных границ жанра внутри художественной литературы. Читая книгу Е. Журбиной, невольно вспоминаешь ироническое замечание В. И. Ленина, сделанное им на полях книги Бухарина "Экономика переходного периода": "Игра в дефиниции!" В самом деле, в гуманитарных областях погоня за точными определениями, вмещающими все многообразие явлений в одну формулу, нередко удаляет от цели, а не приближает к ней. Сама Е. Журбина вспоминает выразительный образ Белинского, для того чтобы сослаться на тесное взаимопроникновение стихий: публицистики, науки, искусства. Искусство, по мере приближения к той или иной своей границе, постепенно теряет, нечто от своей сущности и принимает в себя сущность того, с чем граничит, так что вместо разграничивающей черты является область, примиряющая обе стороны". Неужели эта мысль применима только к науке и искусству и недействительна внутри искусства при определении задач различных жанров?

Поэтому так неубедительно звучат рассуждения о роли пейзажа в очерке (будто бы в рассказе он непременно строится на иных принципах), о роли диалога, о языке. Поэтому так много противоречий в разных формулировках Е. Журбиной. "Игра в дефиниции" не доводит до добра. И если мы соглашаемся с автором в том, какие признаки делают очерк художественным произведением (хотя бы он был, например, бесфабулен), если мы с интересом следим за разбором конкретных очерковых произведений, вплоть до характеристики писательской техники, то поиски формул нас только настораживают.

Невыгодное впечатление производят первые страницы книги. Они пестрят штампованными фразами, противопоказанными не только очеркистам, но и исследователям любых жанров литературы.

стр. 213


--------------------------------------------------------------------------------

Нельзя писать о внимании "к возможностям очерка в деле познания нового лица Советской страны", даже если это близко к цитате. Надо найти новые слова для того, чтобы не повторять в тысячный раз, что "правдивые яркие работы наших очеркистов запечатлели трудовые победы", что "критика и литературоведение продолжают быть в долгу перед нашими очерками". Откажемся раз навсегда употреблять в исследовании о художественных богатствах очерковой литературы формулировки, взятые напрокат из наробразовского отчета, как, например: "Ясность и определенность идейно-познавательных и идейно-воспитательных задач, так же как содержание их и их широкий "размах", создали возможности для рождения очеркиста нового социального типа".

После такого вступления иной взыскательный читатель готов захлопнуть книгу и отказаться от дальнейшего ее чтения. Тем более если он заметил, что изложение становится напыщенным, неконкретным и бессодержательным всякий раз, когда автор пытается отойти на шаг от фактов литературы и приблизиться к фактам жизни. Нет, в этом отношении Е. Журбина, к сожалению, не изменила дурной традиции! Апелляция к материалу жизни ей не удается. Ведь нельзя же удовлетвориться в книге о художественном отображении в очерках всего разнообразия жизни простыми декларациями в таком, например, духе: "Советская жизнь изобилует яркими делами, фактами, характерами", раз это заявление не подкреплено живыми примерами.

Но будем справедливы! Как только Е. Журбина вырывается из плена "социологических вступлений" и погружается в родную ей литературную тему, язык ее книги становится выразительным и текст насыщен мыслью.

Книга Е. Журбиной свидетельствует о поступательном движении в исследовательской работе об очерке. Спорность многих положений автора, главным образом поиски жестких границ жанра, с известной точки зрения, тоже не плохая черта. Книга Е. Журбиной будит мысль читателя, заставляет подыскивать аргументы "за" и "против", тем более что и сама представляет собой не отвлеченное теоретизирование, а разбор и анализ многих очерковых произведений.

стр. 214