З. К. ТАРЛАНОВ, доктор филологических наук

В русском былинном именнике особый интерес представляют словосочетания, характерные именно для жанра былины. Речь идет, в частности, о словосочетаниях, извлеченных из "Онежских былин" А. Ф. Гильфердинга (Гильфердинг А. Ф. Онежские былины, записанные летом 1871 года. СПб. , 1873; Васильев Н. В. Указатель к "Онежским былинам" Гильфердинга. СПб. , 1909).

1. Имена персонажей: Аника-воин, Бухарь-царь, Гагарины-воры, Галин-царь, Ефим-паробок, Иван-царевич, Калин-царь, Колыван-богатырь и т. д.

2. Географические названия-ойконимы: Азов-город, Березово-село, Казань- град, Карачаево-село, Качегарово-село, Китай-город, Киянов-город и т. д.

3. Географические названия-гидронимы, названия лесов, полей, гор: Волга- река, Волхов-река, Вятла-река, Дунай-река, Елисей-река, Ердан-река и т. д.

стр. 98

4. Названия камней, металлов, храмов и других строений: Антавент-камешек, олатырь-камень, Михаил архангел (церковь его имени).

Наименования по этой синтаксической схеме не составляют исключительной принадлежности к фольклорным произведениям. Аналогичные конструкции вполне обычны, например, в разговорной речи персонажей автобиографической трилогии М. Горького: "Проболтался я по ветру некоторое время и приснастился к старичку-володимерцу, офене, и пошли мы с ним сквозь всю землю: на Балкан-горы ходили, к самым - к туркам"; "Есть город Белгород, стоит на Дунай-реке, вроде Ярославля. . . "(Яков Шумов. "В людях"); "Никола и станет дома продавать, - нет у него, Николы-батюшки, никакого дела лучше- то!" ("Детство").

Все рассматриваемые конструкции по их синтаксической сущности представляют собой сочетания определяемого слова, выраженного собственным именем, с определяющим-приложением. При этом смысловые отношения между ними полностью укладываются в отношения видо-родовые: собственное имя реализует видовое значение, а приложение - родовое.

В русском языке уже к XVII веку сложилась тенденция, согласно которой компоненты предложения, выражающие определительные (атрибутивные) отношения, стали занимать левостороннюю позицию (препозицию).

Что же касается древнерусского периода, то он характеризовался почти свободным варьированием препозиции и постпозиции определяющего слова по отношению к определяемому.

Следовательно, постпозиция родового слова в былинных текстах (Колыван- богатырь, Муром-город, Пучай-река) - это то, что должно быть приурочено к древнейшему периоду в истории русского синтаксиса (к XI- XII вв. ), когда она являлась нормально вариативной, факультативной.

Однако возникает вопрос: почему в былинных текстах не нашли отражения сочетания с препозицией родового слова (типа богатырь Колыван, река Пучай)!

Утверждению и закреплению в былинных текстах атрибутивных сочетаний с постпозицией родового слова мог способствовать ряд обстоятельств.

1. При всей позиционной свободе определяющего слова в подобных конструкциях все же в постпозиции оно теснее сливалось с определяемым в единое целое.

Родовое слово в постпозиции не столько определяло другое слово, слово- предмет, выделяя его из группы, серии аналогичных (именно к этому в принципе и сводится функция атрибута), сколько подчеркивало, усиливало его единичность.

Такой смысл постпозитивного приложения явно виден при сравнении: Пучай-река и река Пучай. Во втором случае компоненты не ели-

стр. 99

ты, между ними возможны вставки, паузы; второй член целого предстает как один из аналогичных, поэтому может быть заменен иным подобным. Тем самым вторая структура - открытая, проницаемая, в отличие от первой - закрытой, монолитной, непроницаемой.

В принципе, по той же логике построены известные атрибутивные сочетания сакральных текстов Бог наш, Отче наш, но не наоборот -это исключено: Кто бо велик яко Бог наш; Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое, да будет воля Твоя; Хлеб наш насущный даждь нам днесь; и остави нам долги наша. Количество таких примеров легко умножить.

Тот факт, что в этих сакральных текстах определение выражено притяжательным местоимением и/или прилагательным, не меняет дела, поскольку речь идет о статусе постпозитивного определения в целом: оно скорее выполняло подчеркивающе-ограничительную функцию, чем собственно атрибутивную.

2. Именно эта, а также единично-объективирующая функция постпозитивного приложения наилучшим образом согласовывалась, гармонировала с жанровыми потребностями былин, с природой имен былинных персонажей, географических названий былин и т. д.

Былинные богатыри, как известно, действуют индивидуально. Все решается в единоборстве. Если даже они вместе встречают врага, то одолевают его по отдельности, по очереди. Столь же индивидуальны и места перемещения былинных персонажей.

Одним из языковых средств реализации этого закона, этой нормы жанра и является постпозитивное приложение. Вынесенное в препозицию, родовое слово богатырь (богатырь Колыван), определяющее функциональный статус былинного персонажа, лишает его единичности, неповторимости, как бы открывая, начиная ряд, состоящий из персонажей, занятых одной и той же деятельностью, и только выделяя кого-то одного из их группы.

Приведем для сравнения пример современной языковой нормы. Когда мы говорим студент Иванов, профессор Сидоров, то исходим из того, что есть студенты и профессора, и Иванов - один из студентов, Сидоров - один из профессоров.

Такая норма для былин неприемлема. Это противоречило бы их поэтике. Поэтому в былинных текстах действуют не богатырь Колыван, не богатырь Косогор, не богатырь Святополк, не богатырь Собор (в смысле - один из многих), а Колыван-богатыръ, Косогор- богатырь, Святополк-богатыръ, Собор-богатырь, то есть богатырь как индивидуальность, единичность, неповторимость. Точно так же география былин включает в себя не города Азов, Муром, Казань, Кряков и т. д. , а Азов-город, Муром-город, Казань-град, Кряков-город; не реки Вятлу, Дунай, Елисей, Казань, Москву, Мошу, Неву, Пучай и т. д. , а Вятлу-реку, Дунай-реку, Елисей-реку, Казань-реку, Москву-реку, Неву-реку, Пучай-реку.

стр. 100

3. По своей монолитности, непроницаемости, характеру отношений между компонентами конструкции типа Колыван-богатыръ, Пучай-река могут быть обозначены как изафетные (от араб, izafetun "прибавление, присоединение").

Среди обычно выделяемых разновидностей изафета - арабского, персидского и тюркского - русский былинный изафет полностью идентичен обращенному тюркскому, считающемуся наиболее архаичным (Старостин Б. А. О структуре и историческом развитии антро-понимии арабского происхождения // Антропонимика. М. , Наука, 1970. С. 281-285). По составу, порядку следования компонентов и отношениям между ними былинные конструкции Колыван- богатыръ, Пучай-река абсолютно параллельны тюркским.

Если иметь в виду, что тюркский изафет с постпозицией родового слова является архаичным, а русская былинная формула Колыван-богатыръ соответствует именно этому типу изафета, то этот факт служит косвенным дополнительным свидетельством архаичности этой былинной формулы.

Русский былинный изафет - это явление того древнейшего периода в истории русского синтаксиса, когда постпозиция определяющего слова по отношению к определяемому была вариативной, в соответствии с общим слабо централизованным строем простого предложения.

Именно постпозиция родового слова закрепляется в былинных текстах как наиболее гармонировавшая с поэтикой былинного жанра с его подчеркнутым вниманием к эпическому герою, персонажу или к местам его подвигов.

Жанровая закрепленность содействовала сохранению изафетной конструкции в былинах и позже, когда по общим синтаксическим тенденциям определяющее слово атрибутивного двучлена в русском языке утверждается в препозиции.

Зародившись, таким образом, на собственно древнерусской синтаксической основе, былинный изафет, безусловно, был поддержан и иноязычным, тюркским, влиянием. Контакты с носителями тюркско-татарских языков были в Древней Руси и тесными, и длительными.

Вместе с тем, с другой стороны, былинный изафет как архаичная конструкция может рассматриваться в качестве одного из объективно-языковых подтверждений древности самих былинных текстов, о чем убедительно писал Б. А. Рыбаков с опорой на параллельные им показания летописей.

Петрозаводск