ГЛАВНОЕ
МЕНЮ ВОСПОМИНАНИЯ АРТИЛЛЕРИСТОВ
THE
RUSSIAN BATTLEFIELD 
|
ГЛАВНОЕ
МЕНЮ ВОСПОМИНАНИЯ АРТИЛЛЕРИСТОВ
THE
RUSSIAN BATTLEFIELD |
2. ОТ ВОЛГИ ДО МИУСА
(ноябрь 1942 - апрель 1943)
С началом Сталинградского наступления наша дивизия снялась со своих позиций
и, перейдя по понтонному мосту на правый берег Волги южнее Сталинграда, направилась
на восток, к Дону. Это был нескончаемо долгий и очень трудный марш.
Певые день-два мы шли по местам, где только что были разгромлены немецкие и
румынские части. Память хранит замёрзший изувеченный труп румына, раздавленного
гусеницами танка, остовы сгоревших немецких грузовиков, утеплитель к сапогу
в виде соломенного лаптя, коробки от португальских рыбных консервов, порожние
коньячные бутылки и ... лакированную туфлю на высоком каблуке.
Затем началась "зона пустыни": здесь пришедший в себя противник успел
сжечь дотла те редкие в этой степи хутора, где мы могли бы отдохнуть и отогреться.
А зима была лютая, и в полку появились жертвы морозов: двое туркмен скончались
от переохлаждения. (Спустя тридцать лет мой напарник Иван Камчатный напомнил
в письме, как мы "отдыхали" на промёрзшей земле у одинокого кем-то
подожжённого дуплистого дерева, оно горело изнутри). Лишь с середины декабря
стали попадаться уцелевшие хутора…
Где-то в конце второй декады морозного декабря маршрут нашего движения был круто
повёрнут на юг, был приказано срочно достичь рубежа речушки Мышкова, чтобы встретить
там наступающую группировку Манштейна, которая рвалась на выручку окружённых
войск Паулюса. Наша батарея заняла позицию у хутора Пчелинский и была готова
к встрече с врагом, но противник избрал другое направление. А соседний полк
дивизии участвовал в отражении атаки танков, и орудийный расчёт Николая Базирошвили
подбил, как писали в дивизионной многотиражке, шесть немецких танков. На следующий
день появились наши танковые части, и дивизия продолжила марш на восток.
Дона мы достигли в Новый год и шли вдоль него к югу. Боёв всё ещё не было, но
в небе стали появляться немецкие разведчики ("рамы"). Запомнилось
девятое января 1943 года. Полку, обычно совершавшему марши по ночам, на этот
раз было приказано совершить двухчасовой переход в соседний населённый пункт
в светлое время дня. Для всех рот и батальонов это не составило большого риска:
вытянувшись в длинные цепи, рассредоточившиеся пехотинцы шли полем в стороне
от дороги, а при воздушном нападении могли разбегаться в любые стороны. Другое
дело батарея, она могла двигаться только по дороге, на фоне снежного покрова
мы были отлично видны с воздуха. Все командиры взводов настойчиво убеждали Лошакова
отложить выезд батареи до сумерек, но он боялся не выполнить приказ и выдворил
нас, а сам верхом на коне галопом помчался вперёд. Мы тоже старались не мешкать
и часа через полтора были уже недалеко от пункта назначения. Вдруг послышался
звенящий звук немецкого истребителя, летевшего на бреющем полёте прямо на нас,
а через секунды раздалась очередь его крупнокалиберного пулемёта. и вот он уже
скрылся из виду. Убита лошадь, начинаем отсоединять сбрую, но в ту же минуту
наш воздушный враг возвращается и снова поливает батарею струёй разрывных пуль.
Люди прячутся в кюветы, отбегают в поле, а кони только дёргаются, да иногда
раздаётся их предсмертный хрип. А немец всё терзает и терзает так отчётливо
видимую на белом снегу и такую беспомощную батарею. В одном из последних его
заходов я почувствовал сильный удар в левое бедро, но боль была терпимой. (Позже,
опустив ватные брюки, увидел, что ногу легко ранило осколком пули, разорвавшейся
в моём полушубке). Израсходовав боеприпас, истребитель ещё раз пролетел над
нами и скрылся насовсем. Итоги: убит Сулейманов, тяжело ранены двое, мы потеряли
девять лошадей.
Спустя четыре дня наш полк берёт штурмом станицу Раздорскую на высоком правом
берегу Дона, но через два часа немецкие танки вытесняют нас на лёд. (В морозную
ночь перед штурмом, стоя в окопчике, я уснул, казалось, ненадолго, а проснулся
от нестерпимой боли - обморозил пальцы рук).
И снова марш вдоль замёрзшего Дона, переход реки по понтонному мосту у станицы
Багаевской, короткие стычки с отступающим противником. Временами нас бомбят.
Тылы дивизии далеко отстали, который день живём без хлеба, зато мясо едим "от
пуза": в донской степи попадаются никем не охраняемые кошары с сотнями
овец. От мясной "диеты" забастовал мой организм, белки глаз пожелтели,
трое суток ничего не ем. Среди развалин разбомблённой хатёнки натыкаюсь на мёрзлую
луковицу и пробую её на вкус. Кажется, нашёл именно то, что спасёт меня! Съев
подряд три луковицы, я почувствовал себя выздоровевшим.
В середине февраля, продвигаясь по северо-западной части Ростовской области,
мы вышли к левому берегу реки Миус. На противоположном холмистом берегу виднелись
несколько домов немецкой колонии Новая Надежда (это была одна из многих десятков
немецких колоний в России, построенных по образцу немецких сёл переселенцами
из Германии ещё в прошлом веке). По тому, как был организован огонь встретившего
нас здесь противника, чувствовалось, что немцы пытаются закрепиться в этом населённом
пункте.
Новая Надежда
Пехотинцы нашего полка, не знавшего поражений вот уже больше месяца, с ходу
приблизились к Новой Надежде, укрылись от огня в русле замёрзшей реки, а затем
поднялись в атаку. Им удалось вытеснить противника из нескольких окраинных домов
села, дальнейшее продвижение стало невозможным из-за понесённых потерь и усилившегося
огня немцев. После заката стрельба утихла, лишь изредка раздавались с обеих
сторон пулемётные очереди и одиночные выстрелы пехотинцев. Я получил приказ
расположить орудия в боевых порядках пехоты, взводу Камчатного поручалось занять
позицию поспокойнее, тоже на правом берегу, но в стороне от села, у стоявшего
ближе к реке продолговатого кирпичного здания, вероятно, коровника или конюшни.
Туда же были направлены повозки с боеприпасами. Командир батареи, взвод управления
и кухня оставались на левом берегу, недалеко от командного пункта полка.
В моём взводе оставалось по два коня на орудие, поэтому крутой подъём из неширокого
русла реки на заснеженную пойму пришлось одолевать совместными усилиями лошадей
и людей. Стояла ясная ночь, и я осмотрелся. Отсюда до первых зданий села, стоявших
на пологом скате пригорка, было метров двести. Справа от меня смутно виднелись
две копны. Стараясь не шуметь, мы добрались до крайнего двора, и я приказал
ездовым укрыть передки за копнами, лошадей не выпрягать. Одну из пушек мы направили
вдоль улицы, вторую оставили рядом с домом (она была неисправна, и мы ожидали
прибытия полкового арттехника). Я отдал необходимые распоряжения командирам
орудий, а сам вошёл в дом. Как большинство строений в немецких колониях, это
было одноэтажное кирпичное здание. Ступеньки за входной дверью привели меня
в чуть освещённое коптилкой подвальное помещение. Здесь находилось с десяток
солдат и офицеров, почти все курили, слышались негромкие разговоры. Я доложил
командиру роты о прибытии, рассказал, где мои пушки, он же посетовал, что солдат
у него осталось раз-два и обчёлся, да и во второй и третьей ротах, занимающих
несколько соседних дворов, примерно по столько же. Посоветовал прилечь в уголке
- "фрицы по ночам не воюют", но я ожидал арттехника, да и "спящие"
немцы были слишком уж близко.
Среди находившихся в подвале увидел и поближе рассмотрел недавно прибывшего
в наш полк командира миномётной роты. Это был небольшого роста хмурый старик-лейтенант
(теперь полагаю, что его возраст не превышал сорока пяти лет). Он не вынимал
изо рта причудливо изогнутую курительную трубку, оканчивавшуюся головой какого-то
чудовища. Эта трубка и густые тёмные усы придавали ему весьма значительный вид,
никак не вязавшийся с двумя маленькими звёздочками лейтенанта. Рядом стоял подчинённый
ему командир миномётного взвода, тоже лейтенант, но безусый и розовощёкий, лет
на десять моложе своего командира. Я уже знал его наглядно, теперь узнал подробнее
- киевлянин Григорий Бамм. Мы недолго беседовали втроём, у каждого были свои
заботы.
Несколько раз я выходил из подвала, чтобы проверить, не уснули ли часовые у
орудий, подходил к ездовым. Далеко за полночь появился со своим небольшим, но
увесистым чемоданчиком арттехник, красивый туляк лейтенант Симунин. Повозившись
с пушкой около часа, он объявил, что всё в порядке, и решил немного отогреться
в подвале. Когда я очередной раз вышел наружу, луны не было видно, стало темнее,
стрельба совсем утихла. Подумалось: "Сейчас посплю часок", и в ту
же минуту тишину разорвали треск пулемётных очередей, шипение и разрывы мин.
Ночную темень прочерчивали плавные дуги трассирующих пуль. В глубинной стороне
села один за другим вспыхивали огни сигнальных ракет. Вот несколько мин разорвалось
там, где стоят наши передки, загорелась одна копна, за ней другая. Мои орудийные
расчёты изготовились к бою, но впереди видны только вспышки выстрелов, непонятно,
наших или противника. Вдруг, словно по чьей то команде, дружно затарахтели немецкие
"шмайсеры", а через две-три минуты мимо нас пробегают в сторону реки
первые полусогнутые фигуры наших солдат, за ними ещё и ещё. Начался "драп-марш"
- паническое бегство, которое, кроме как угрозой смерти, уже не остановить.
Командую: "Бегом за ездовыми! Пушки - в походное положение!" Появляется
один передок, второй остался без лошадей. Цепляем пушку и отправляем к реке.
Я с оставшимся расчётом катим вторую пушку, рассчитываем встретить возвращающийся
за нами передок. Мимо нас пробегают последние однополчане - это "самоварщики"
с плитами и трубами своих ротных миномётов за плечами. Мы одни на плоской пойме,
и вот уже вышедшие на окраину села немцы ведут по нас прицельный огонь, две-три
пули разорвались на щите орудия. Приказываю командиру орудия Юсупу Исмайлову,
который лежит на снегу рядом со мной, подкатить пушку к соседнему кустику, снять
панораму и затвор, затем - ползком к реке, на лёд. До реки еще метров семьдесят,
но мы в белых маскхалатах, да и видимость пока неважная, так что добрались без
потерь.
И вот мы уже на зеркальном льду промёрзшего Миуса - оба расчёта, одна пушка,
два передка и единственный уцелевший красавец-конь. Здесь же несколько десятков
пехотинцев - всё, что осталось от стрелкового батальона. Уже совсем рассвело,
но, к счастью, немцы не вышли за околицу Новой Надежды, иначе могли бы устроить
настоящую бойню. Постепенно пехотинцев стало убывать - появлялись связные командиров
рот, собиравшие своих и уводившие их куда-то вниз по течению реки, а там - на
левый берег. Я и Исмайлов поочерёдно выкарабкивались из русла и осматривали,
что происходит на правом берегу. Там было совсем тихо, в бинокль я видел, как
у самого основания пригорка шагают навстречу друг другу двое немцев в белом.
Решили, когда стемнеет, попробуем подобраться к брошенной пушке и укатить её
к реке. Наконец прибыли и наши "представители", принесли вдоволь хлеба
и полузамёрзших кусков варёного мяса. Сообщили, что все, кто находился с Камчатным,
благополучно добрались до расположения Лошакова и там готовят огневые, роют
землянки. Не вернулся лишь кузнец-ездовый богомольный Алексей Сучков. Его не
сумели оторвать от яслей, в которые он от страха забрался, когда рядом с конюшней
разорвалась первая мина (о последующей судьбе Сучкова расскажу позже). И ещё
одна потеря - лейтенант Акимов, которого считали находящимся с моим взводом.
Переданный мне устный приказ Лошакова я выполнил частично: в расположение батареи
отправил вместе с пушкой только один расчёт (в передок впрягли последнего нашего
коня) и просил к вечеру направить сюда ездового с парой лошадей. Невыносимо
медленно тянулось время, пока не начало темнеть. Как и накануне, ярко светила
луна, это не благоприятствовало нашему рискованному плану. Беспокоили и осветительные
ракеты, взлетавшие через каждые несколько минут. Снова контролируем обстановку
на пойме: часовые подошли почти до пушки, затем повернули и скрылись в темноте.
Прибыл ездовый с лошадьми. Решаю - пора. Втроём с Исмайловым и заряжающим Масловым
покидаем русло и по-пластунски ползём к пушке. Вокруг тихо, достигнув цели,
мы встаём во весь рост, лишь пригнув головы, и начинаем катить тяжёлое орудие
по скрипящему снегу. Через каждые несколько шагов приходится отдыхать. Когда
до реки оставалось около десяти метров, немцы, видимо, встревоженные чем-то,
обрушили на реку несколько миномётных залпов, некоторые мины падали недалеко
от нас. Пришлось разбежаться в стороны, и отправить подальше передок. Когда
миномёты умолкли надолго, мы вернулись и всем расчётом без труда подтянули нашу
пушку к берегу, а на лёд она покатилась сама. Пока один из моих солдат ходил
разыскивать ездового с передком, неожиданно появился ... исчезнувший сутки назад
Акимов. На вопросы, где пропадал, отвечал уклончиво, глаза отводил в сторону.
На следующий день лейтенант из полкового СМЕРШ'а настойчиво, но безуспешно пытался
узнать от меня о каких-нибудь проступках или "нехороших" высказываниях
Акимова; видно, кто-то уже успел "настучать". (СМЕРШ - аббревиатура
названия службы контрразведки "Смерть шпионам", созданной в военное
время и подчинявшейся высшим органам государственной безопасности. В каждом
полку имелся уполномоченный СМЕРШ в ранге майора или выше, при нём - два-три
офицера и машинистка или писарь).
Около полуночи мы оказались в расположении батареи, начальство встретило нас,
как героев, пообещало представить к наградам. Нам показали, где рыть огневую
и землянку. Здесь, на левом берегу Миуса, мы застряли надолго. Здесь через несколько
дней погибнет Лошаков и будет тяжело ранен рыжий слесарь-оптик из Ленинграда,
мой ровесник и приятель Дмитрий Репин. Здесь, изредка ведя стрельбы с закрытых
позиций, мы встретили первые оттепели и стремительно наступившую весну; отсюда
в начале апреля нас отвели на отдых и доформирование в восточные районы Ворошиловградской
области по маршруту Ровеньки - Изварино - Краснодон - балка Дуванная. (В этот
период я долго надеялся получить за спасение пушки свою первую боевую награду,
страстно хотелось, чтобы это была медаль "За отвагу". Увы, через два
месяца после боя в Новой Надежде такую медаль вручили одному лишь Исмайлову.
Представление на меня не прошло, так как в нём была указана должность "и.о.
командира взвода", а командному составу медаль "За отвагу" не
полагалась).
Между боями
Итак, мы покинули передний край на целых три месяца, следующие жаркие и кровопролитные
бои нам предстояли опять-таки на берегах Миуса. А за время доформировки и пребывания
во втором эшелоне произошло несколько приятных событий.
Во-первых, в полк поступил, наконец-то, приказ наркома обороны, которым меня
произвели в офицеры. Слава Богу, теперь я перестану быть исключением из правил,
и солдаты будут обращаться ко мне: "Товарищ младший лейтенант", вместо
опостылевшего неуставного "Товарищ командир взвода". Теперь могу пришить
к просвету на офицерских погонах без знаков различия (так велел носить покойный
Лошаков) маленькую звёздочку. Начиная с этих дней, старшина будет приносить
с полкового склада одним офицерским пайком больше, а кроме всего прочего, моё
"денежное довольствие" возрастёт во много раз.
В апреле стало известно, что каждый из участников недавних боёв награждён только
что учреждённой правительственной наградой - медалью "За оборону Сталинграда",
и в мае нам всем её вручили.
В конце апреля пришла радостная весть: нашей дивизии присвоено звание гвардейской.
Этим были отмечены её заслуги в боях под Сталинградом и в придонских степях,
в отражении попытки прорыва войск Манштейна к "сталинградскому котлу".
Нашу 300-ю стрелковую теперь назвали 87-й гвардейской стрелковой дивизией, а
1049-й полк стал 261-м гвардейским. Все воины дивизии прикрепили к гимнастёркам
красивый знак "Гвардия". Оклады гвардейцев возросли в полтора раза,
я начал получать около 1700 рублей в месяц. Вручение дивизии гвардейского знамени
было назначено на июнь.
За время отдыха нас основательно пополнили. В этом особенно нуждались пехотные
подразделения, потерявшие за четыре месяца боёв более половины личного состава.
В батарее появилось около десяти новых солдат и сержантов, большей частью уже
побывавших на фронте и выписанных из госпиталей. Среди них в мой взвод попали
отличные воины: командир орудия Владимир Тетюков, кладовщик колхоза с Ворошиловградщины,
и сибиряк наводчик Яков Закерничный. Мы получили две новые пушки и почти полный
комплект лошадей. (Благодаря дружеской поддержке Вани Камчатного я преодолел
застенчивость и впервые сел на верховую лошадь. Поначалу мог держаться в седле
только при езде шагом или галопом. Значительно позже овладел искусством ритмичного
"облегчения" на рыси и ощутил настоящую прелесть верховой езды. Спустя
много лет после войны не раз видел сны, в которых снова восседал на мчащемся
рысью коне).
Значительную часть этого периода мы располагались в балке Дуванной, рядом с
шахтёрским Краснодоном. Я побывал в этом городке, от местных жителей услышал
о зверской расправе немцев с группой краснодонских комсомольцев, тела которых
были сброшены в шурф шахты. На одной из улиц встретил паренька с немецким автоматом,
хотел отобрать, но он предъявил мне написанное от руки и подписанное каким-то
командиром подпольной группы удостоверение на право ношения оружия. Позже появилась
публикация Александра Фадеева о "Молодой гвардии", затем его роман
под тем же названием, а спустя много лет - противоречивые свидетельства, развенчивавшие
некоторых участников этой группы и даже подвергавшие сомнению её существование.
Однако то, что видел и слышал я, подтверждает, что группа сопротивления несомненно
была и действовала.
Мы много занимались боевой подготовкой, ещё больше времени готовились к предстоящей
церемонии вручения гвардейского знамени: учились чеканить шаг и дружно петь
маршевые песни. Наконец наступил торжественный день, и командующий 2-й гвардейской
армией Герой Советского Союза генерал-лейтенант Яков Крейзер вручил гвардейское
знамя дивизии её командиру гвардии полковнику Кириллу Тымчику, затем состоялся
парад. Вся церемония прошла без сбоев (единственное, что доставило досаду -
несколько часов ожидания под жарким солнцем).
Продолжение...
|
|
|
