ГЛАВНОЕ
МЕНЮ ВОСПОМИНАНИЯ АРТИЛЛЕРИСТОВ
THE
RUSSIAN BATTLEFIELD 
|
ГЛАВНОЕ
МЕНЮ ВОСПОМИНАНИЯ АРТИЛЛЕРИСТОВ
THE
RUSSIAN BATTLEFIELD |
3. КРОВАВЫЕ БОИ НА МИУС-ФРОНТЕ. "БАЛКА СМЕРТИ". ОСВОБОЖДАЕМ ДОНБАСС
(июль - сентябрь 1943)
Продолжительный отдых дивизии закончился во второй половине июля. После ночного
марша перед нами снова высокий правый берег Миуса, на этот раз севернее Новой
Надежды. Целью наступления 2-й Гвардейской Армии был глубокий прорыв немецкой
обороны с последующим выходом в центральные и западные районы Донбасса. Наша
дивизия изначально была во втором эшелоне наступления, поэтому в первый день
лишь артиллеристы дивизии стреляли вместе с сотнями других стволов по рубежам
обороны противника. Наступление развивалось очень медленно, только перед закатом
нашу дивизию ввели на отвоёванный передовыми частями небольшой, километров семь
глубиной, плацдарм у села Дмитриевка. Нас расположили среди поля в километре
от переднего края. Было велено замаскироваться, отрыть временные укрытия. На
это ушло полночи, но долго спать не пришлось. Едва забрезжил рассвет, как послышался
гул приближающихся "юнкерсов". Вот уже хорошо видно, как самолёты
выстраиваются "змейкой", пикируя, входят в вираж - это всем фронтовикам
известная немецкая "карусель" - и один за другим сбрасывают на нас
свой воющий смертоносный груз. Один заход, другой, третий, и девятка пикировщиков
выстраивается на обратный путь. А в это время уже приближается к нам, повторяет
те же манёвры и трёхкратную бомбёжку вторая девятка "юнкерсов", за
ней без перерыва - третья, и этому ужасу нет конца. Зениток у нас нет, авиации
не видно, а огонь из стрелкового оружия "музыкантам" не страшен. Как
назло, на небе ни облачка, и бомбёжка продолжается с неослабевающей силой. Передний
край они не трогают - слишком близко свои, зато нам достаётся в полной мере.
К полудню ярко-голубое небо тускнеет от пыли и пороховых газов, да таким и остаётся
до заката. Бесконечно долгим был для нас этот день. Оглушённые звоном самолётных
моторов, воем летящих бомб, грохотом взрывов, мы находились в непрерывном напряжении;
лишь в короткие секунды тишины осматривались, не наступают ли немцы. К счастью,
наш первый эшелон, не подвергавшийся воздушной обработке, продолжал теснить
противника. Наконец стало темнеть, и мы получили возможность прийти в себя,
проверить, все ли на месте. Не знаю, чем это можно объяснить, но наша батарея
потерь не понесла. У полковых миномётчиков осколком бомбы тяжело ранило в грудь
моего приятеля красивого лейтенанта Бориса Глотова из Армавира. Осколок пробил
его партбилет, лежавший в кармане гимнастёрки.
После ночного обеда мы пошли вперёд, полку предстояло выйти на передний край
и продолжить наступление. К утру батарея расположилась вдоль лесополосы, до
траншей противника было меньше километра, и мы готовились открыть прицельный
огонь. Невдалеке лежало много советских солдат, убитых во вчерашнем ожесточённом
бою, и несколько конских трупов. Под немилосердным июльским солнцем процесс
разложения шёл очень быстро, и мы всё время ощущали трудно переносимый приторный
запах трупов, спутник смерти.
По условному сигналу подготовки к атаке наши орудия открыли беглый огонь по
переднему краю противника, а через пять минут, когда поднялась наша пехота,
перенесли его вглубь немецкой обороны, стреляли пореже. Вскоре нам в ответ заговорили
немецкие орудия и миномёты. Сначала их снаряды ложились в стороне, но вот один
угодил на позицию первого орудия моего взвода. Плетью повисла рука командира
орудия Жоры Сенченко, двоих солдат легко ранило, пушку повредило. Других потерь
в этот день не было, атака пехотинцев была успешной, и мы после полудня переместились
ещё на два километра. Воевать стало легче: передний край не бомбят, плацдарм
стал побольше, да и мы все (после долгого отдыха) заново "привыкаем"
к войне.
Наступление продолжало медленно развиваться, наш полк продвигался, но потери
были немалыми. Через неделю после прорыва фронт остановился, чувствовалось,
что сопротивление немцев стало более организованным. Батальон, которому был
придан мой взвод (состоявший теперь из одного орудия), закрепился в подсолнухах
на пологой высотке. Здесь же, метрах в ста от наших, окопались немцы. Когда
стемнело, вместе с командиром орудия Тетюковым отправились выбрать позицию для
пушки. Уже на склоне высоты, совсем немного не добравшись до батальона, мы неожиданно
попали под залп родной "катюши" - многоствольного реактивного миномёта.
Это было ужасно: вокруг нас в течение минуты одна за другой рвались мины большого
калибра. Не сразу отдышались и пришли в себя. Теперь показались вполне правдоподобными
газетные сообщения о случаях, когда немецкие солдаты, побывавшие под обстрелом
"катюш", сходили с ума. На командном пункте батальона, куда мы пришли
через несколько минут, все ещё кипели от возмущения: какой бестолковый негодяй
так напутал, что мины не долетели до немецких траншей на целых полкилометра?!
Согласовав с командиром батальона место расположения пушки, метрах в ста за
траншеями пехотинцев, я отправил Тетюкова за орудием и расчётом, велел прихватить
и повозку со снарядами. Через час все они прибыли, и мы приступили к привычным
земляным работам. Ночь была лунная, так что всё было готово задолго до рассвета.
Телефонист Николай Назаренко подключил мой аппарат к линии связи батальона.
Передок орудия с уцелевшей парой коренных поместили у развалин кирпичного сарая
на склоне высоты. Утро было довольно спокойным, шла ленивая перестрелка. Слева
от нашей высоты начиналась крутая заросшая лесом возвышенность, там было тихо.
Справа за неглубоким оврагом с редкими кустами на склонах стоял холм вроде нашего.
А ещё дальше вправо и назад огромной дугой тянулась цепь пологих холмов. Судя
по звукам стрельбы и сигнальным ракетам, это была граница нашего плацдарма.
Около полудня меня вызвал командир батальона, по ходам сообщения мы прошли к
его наблюдательному пункту. Здесь он указал мне на небольшой бугорок рядом с
отдельно стоявшим кустом и попросил подавить вражеский пулемёт, который открывает
огонь, как только выглянет из траншеи кто-нибудь из наших. В бинокль я разглядел
даже фигуру человека, привставшего рядом с бугорком. "Сейчас мы его раздолбаем",
- уверенно пообещал я и пошел к своим. "Орудие, к бою!", - прозвучала
команда Тетюкова, а я тем временем ищу тот куст, который был ориентиром. Какая
досада: ни куста, ни бугорка отсюда не видно, мешают подсолнухи на гребне высоты.
А ведь пообещал, что выручим пехоту. Принимаю необычное решение: заряжаем пушку
и ориентируем её приблизительно в нужное направление, затем я вскарабкиваюсь
на щиток. В бинокль прекрасно виден бугорок, рукой показываю, куда довернуть
лафет и, убедившись в том, что навели хорошо, под свист пуль проклятого пулемёта
соскакиваю на землю. После первого нашего выстрела пулемёт умолк, производим
ещё несколько. Комбат по телефону благодарит за удачную стрельбу, просит "для
профилактики" перенести огонь на траншеи немцев, что мы делаем без особых
затруднений. (Теперь я считаю своё "необычное решение" мальчишеской
бравадой. Можно было добиться того же результата, корректируя огонь с наблюдательного
пункта. Правда, это заняло бы больше времени и, главное, не выглядело бы так
эффектно).
На следующий день у нас снова было довольно тихо, зато справа звуки боя всё
усиливались. Когда стемнело, показалось, что ракеты, обозначающие передний край,
взлетают заметно ближе, чем накануне. Ночью нам привезли немного бронебойных
снарядов, осколочные застряли в пути. А утром стало ясно, что немцы теснят наших
соседей справа, звуки боя теперь доносятся почти сзади. Немецкие бомбардировщики
по-прежнему неустанно обрабатывают глубину плацдарма.
Пришло сообщение, что тяжело ранен командир полка. К вечеру немцы уже были в
километре от командного пункта полка, а наша высота оказалась полуокружённой.
Ни мы, ни пехота ужина и боеприпасов уже не получили. Ночью, наблюдая вспышки
ракет, я с тревогой отмечал, как заметно продвинулись немцы справа от нас. Непрерывно
слушал телефонные переговоры батальона с КП полка. Перед рассветом услышал голос
зам. командира полка по политчасти майора Тарасова: "Без паники, товарищи!
За ночь положение полностью восстановлено!" А где-то рядом урчат немецкие
танки и видно, как невдалеке взлетают немецкие осветительные ракеты. Незаметно
для себя я уснул в окопчике с трубкой у уха. Разбудил меня толчок в плечо и
гневный оклик Назаренко: "Младший лейтенант! Немцы!" Я вскочил, было
совсем светло. Николай молча указывает на овраг. Там, метрах в 150 от нас, спокойно
идут трое фрицев. Разворачиваем пушку, Тетюков с Исмайловым готовят выстрел
бронебойным, других нет. Стреляем. Немцы прячутся в ближайший куст, но мы их
видим и следующими снарядами накрываем точно. Почему-то совсем тихо впереди,
и телефон молчит. Назаренко идёт искать обрыв и сразу же возвращается: "Да
там никого уже нет!" Ситуация стала драматической...
Отправляю Тетюкова за передком, его нет минут пятнадцать, возвращается очень
серьёзный: передка с лошадьми на месте нет, а немцы уже недалеко от КП полка,
там слышна перестрелка. Снимаем с орудия панораму, вынимаем затвор, бросаем
его в ровик и засыпаем землёй. Теперь, озираясь по сторонам, короткими перебежками
опускаемся в долину и добираемся до одинокого дома, где располагался командный
пункт. Совсем рядом трещат автоматы. Никого из полкового начальства не видно,
несколько солдат поодиночке проходят мимо усадьбы и скрываются в кустарнике.
Мы следуем за ними. Впереди луг, на котором, как островок, стоит группа густых
кустов, до неё метров тридцать. По одному достигаем "островка", здесь
человек двадцать наших, солдаты, офицеры, вижу майора Тарасова. Все вокруг серьёзные,
разговаривают вполголоса. Пробираюсь к противоположной стороне "островка",
выглядываю из кустов, и ... душа уходит в пятки: метрах в пятидесяти от меня
стоят два немецких танка, между ними метров семьдесят, башни танков смотрят
друг на друга. Изредка по кустам откуда-то стреляют из автоматов. Со стороны
танков появляется советский солдат, подходит к нам и передаёт ультиматум: "Если
не сдадитесь, немцы через пять минут раздавят всех подряд". Что делать?
До следующего куста метров семьдесят, но на пути танки. Всё-таки кто-то бросается
в просвет между танками, за ним другой, третий. Вот побежал Тарасов, выждав
несколько секунд, делаю рывок и я. Бегу, чуть согнувшись, сердце колотится от
волнения и страха. Вдруг, когда я был совсем рядом с танками, потрясающей силы
удар свалил меня с ног, запахло гарью, почувствовал сильную боль в правом бедре.
Прижал рукой место ранения и лежу, не шевелясь, в ужасе оттого, что теперь не
смогу уйти от плена. Впереди негромко стонет Тарасов: "Братцы, не бросайте!"
Постепенно начинаю соображать: взрыва-то не было, видимо, меня ударило комком
спёкшейся земли. Очень осторожно отнимаю руку от бедра и бросаю взгляд на ладонь
- она сухая! Смотрю вперёд, а недавно стонавший Тарасов вдруг вскочил и помчался
к кусту, до которого уже совсем недалеко. За ним рванул и я, бежать было очень
трудно. Уже лёжа в кусте, обнаружил, что оторван на пятке подбор моего правого
сапога, наверное, это от удара другим комком. Оторвал шлёпавший подбор и добежал
до кустов на краю луга, здесь была группа наших, а метрах в трёхстах отсюда
начиналась глубокая балка, по которой текла речушка, видимо, приток Миуса.
На открытом лугу перед балкой сотни наших солдат, это те, кто ещё вчера воевал
на высотах. Оглядываюсь на противника - с обоих танков почему-то одна за другой
взвиваются сигнальные ракеты, а сами танки пятятся в разные стороны. Смотрю
вверх - на нас пикируют "юнкерсы". Всё пространство перед балкой -
кромешный ад, редкая бомба не находит жертвы. Уцелевшие бегут к балке в надежде
укрыться под обрывами. Появился Тетюков с панорамой в руке, он и другие, застрявшие
рядом с усадьбой, дождались начала бомбёжки, когда танки разъехались, открыв
путь к своим. Мы добегаем до балки, минуя по пути десятки трупов и падая всякий
раз, когда слышим свист очередной бомбы. Вот уже и речка, на её поверхности
вздувшиеся до размеров бегемота конские трупы, а в это время очередная девятка
пикировщиков выбрала целью вход в балку. Бомбы рвутся совсем рядом. Страх толкает
меня под обрыв, в воду, рядом с убитым конём. Но вот бомбёжка кончилась, отряхиваемся
от воды и вместе с другими уцелевшими медленно идём в сторону, где раньше находились
наши тылы. Помогаем раненым, встречаем несколько однополчан. Наконец появляются
организованные группы солдат и офицеров, занимающие оборону. Началась сильная
гроза, теперь бомбить не будут.
Вскоре нас встречают Винокуров и Камчатный. Ваня обнимает меня, ведь двумя часами
раньше здесь появился наш ездовый Суюнов, чудом прорвавшийся с передком из полуокружённой
зоны. Он рассказал, что мы остались в "мешке", и все уже посчитали
нас пленёнными или погибшими.
К концу дня связь с командованием полка была восстановлена, поступил приказ
отойти для пополнения и подготовки к новым боям. Так 31-го июля закончились
наши бои в примиусском районе, который назван "Балкой смерти".
Настроение было скверное: с таким трудом потеснили немцев, столько понесли потерь,
и вот пришлось всё оставить врагу. Обидно было, что никого за эти бои не наградили,
так как "сверху" разъяснили, что за неудачные операции наград не дают.
Узнали, что снят с поста командарма Крейзер. Правда, спустя несколько дней произошла
"переоценка ценностей": объявили, что наша операция способствовала
исторической победе советских войск на Курской дуге. Немцам пришлось оттянуть
на нас несколько дивизий и большую часть их 6-го воздушного флота (сообщалось,
что на наш плацдарм ежедневно совершалось до 2000 самолёто-вылетов).
Дивизию быстро пополнили и вернули к Миусу. Середина августа - и мы в наступлении.
На этот раз немцы не устояли, наша армия ворвалась в Донбасс. Первые дни противник,
оставляя позицию ночью, встречал нас по утрам и сдерживал до вечера на новом
рубеже. Так было взято несколько населённых пунктов. Потом немцы оторвались
от нас, и двое суток мы продвигались без боёв. Снова встретились с врагом у
хутора Вишнёвого, здесь произошёл долгий, очень трудный бой. Затем - несколько
коротких боёв за населённые пункты центрального Донбасса. Вечером 6-го сентября
со стороны Макеевки мы без боя входим в Сталино - город, где я побывал два года
назад. Сталино горит, немцы, отступая подожгли сотни зданий в центральной части
города. Вдоль улиц, освещённых пламенем пожаров, стоят сотни людей, они сердечно
приветствуют нас. Запомнился седобородый старик, непрерывно крестившийся и низко
кланявшийся нам. Во время одной из минутных остановок меня и Камчатного подозвала
к себе группа женщин, в ближайшем подъезде они угостили нас вином. В часы ночного
привала я съездил верхом к дому, где жил у тёти в 1941 году. Две секции дома
сгорели, остальные выглядели нежилыми.
Утром, когда мы покидали город, из рядов жителей окраины выбежал высокий тощий
мужчина в каких-то обносках. Мы едва узнали в нём оставшегося в Новой Надежде
нашего кузнеца Сучкова. Три с половиной месяца он провёл в немецком лагере для
военнопленных, а затем, когда охрана внезапно покинула лагерь, вместе с другими
пленниками оказался на свободе. (Это случилось во время нашего июльского прорыва,
позже завершившегося "Балкой смерти". В дни, когда мы ещё наступали,
в немецком тылу поднялась настоящая паника). Алексея заново обмундировали, теперь
он стал ездовым повозки боепитания.
Из Сталино мы пошли в направлении на Волноваху и вскоре уже воевали на территории
Запорожской области.
Продолжение...
|
|
|
