ПСИХОЛОГИЯ И ПРАКТИКА


ФОРМИРОВАНИЕ ОБРАЗА ЭКОЛОГИЧЕСКОЙ КАТАСТРОФЫ НА ПРИМЕРЕ ЧЕРНОБЫЛЬСКОЙ АТОМНОЙ АВАРИИ



В. А. МОЛЯКО



Длительное время понятие экологии носило для большинства людей достаточно отвлеченный ха­рактер. Даже уже сравнительно давние предуп­реждения ученых о возможном экологическом кризисе не становились достоянием массового сознания. В последние 5—10 лет положение стало меняться, и есть все основания полагать, что од­ной из наиболее впечатляющих причин этого явилась Чернобыльская атомная катастрофа (ЧАК), масштабы биологического и психологи­ческого воздействия которой пока еще даже труд­но определить. Без всякого преувеличения мож­но сказать, что 26 апреля 1986 года стало датой, отмечающей начало новой экологической эры, и лишь объединенный человеческий разум и преоб­разующая воля могут спасти мир от чудовищных последствий атомно-химических накоплений, став­ших, к сожалению, спутниками научно-техниче­ского прогресса. Активизация поисков выхода из создавшегося положения немыслима без целена­правленного формирования экологического мыш­ления, способного давать адекватные решения проблем, обусловленных «обычными» и катастро­фическими последствиями неразумного и безот­ветственного поведения «покорителя природы».

В связи с этим представляется целесообраз­ным осуществить хотя бы общий анализ станов­ления образа ЧАК (Ч-образа для краткости) как важного компонента современного экологи­ческого мышления и регулятора поведения людей в различных регионах. Здесь используются дан­ные, полученные нами в период с 1986 по 1991 год в Киевской, Житомирской, Львовской, Запорож­ской, Тернопольской областях, Ленинграде, Моск­ве, но прежде всего — в Киеве, а также мате­риалы печати. Эти данные получены на основе бесед, самонаблюдений (нами проанализировано более 30 самонаблюдений, сделанных по нашей просьбе), комбинации наблюдения и беседы и др. Продолжающимся исследованием охвачено на данный момент свыше 1500 человек (школьники, студенты, взрослые различного возраста и спе­циальностей). В настоящей статье представлены результаты анализа, связанного с тремя постав­ленными задачами: 1) изучить общую структуру образа ЧАК; 2) осуществить анализ динамики становления «Ч-образа» у школьников и взрос­лых; 3) проанализировать регуляторную роль «Ч-образа» в поведении людей, подвергшихся прямому и косвенному воздействию ЧАК.



ОБЩАЯ СТРУКТУРА Ч-ОБРАЗА


Как это нетрудно понять, в данном случае мы будем анализировать лишь образы, сформи­ровавшиеся у лиц, непосредственно не связанных с аварией, ликвидацией ее последствий в самом Чернобыле,— это специальный вопрос, и его мы будем касаться лишь в некоторых деталях. Естест­венно, что у работников АЭС, пожарников, лик­видаторов, специалистов по атомной энергетике формировались совершенно специфические обра­зы экологической катастрофы (см., например, [3], [4], [7]), связанные с непосредственно наблю­даемыми картинами, ощущениями, обусловленны­ми дозами радиоактивного облучения, и теми зна­ниями, которыми некоторые из них обладали и ко­торые позволяли им достаточно адекватно оце­нить и происшедшее, и его возможные послед­ствия.

Прежде чем перейти к рассмотрению конкрет­ных проявлений Ч-образа, необходимо хотя бы кратко выяснить, каковы экологические пред­ставления у исследуемых нами контингентов. Для этого нами задавался всего лишь один вопрос:

«Какова, по Вашему мнению, экологическая кар­тина современного мира?»

Ответы распределились следующим образом (все три выборки случайные, из различных ре­гионов): школьники — плохая, очень плохая (37%), нормальная (14%), хорошая (8%), не знаю, трудно сказать (41 %); студенты — пло­хая, очень плохая (56%), нормальная (8%), хорошая (3 %), не знаю, трудно сказать (33 %); взрослые — плохая, очень плохая (63%), нор­мальная (9 %), хорошая (6 %), не знаю, трудно сказать (22 %).

Наиболее критично оценивают экологическую обстановку студенты, что объясняется главным образом их лучшей информированностью, начи­танностью, тем, что они более заинтересованно относятся к этим проблемам вообще и в связи со своими специализациями. Среди взрослых наиболее благодушно настроены лица в воз­расте 30—45 лет, моложе и старше — более пессимистичны.



17



У школьников — большой разброс мнений, туманность представлений, достаточно высокая беспечность (хотя и не преобладающая).

А вот наиболее типичные конкретные пред­ставления об экологии: 1) пессимистическое — «земля насквозь пропитана ядохимикатами, ра­диацией, в воздухе дым и радиоактивная пыль, недостаток кислорода, вода отравлена, продукты тоже, положение безнадежное» (инженер, 42 го­да);

2) оптимистическое — «нужно сбавить темпы загрязнения, у нас огромные просторы, все бы­стро восстановится» (служащая, 39 лет);

3) нейтральное —«все как всегда, ничего осо­бенного; трудно говорить конкретно: каждый ри­сует по-своему, где хуже, а где — лучше».

Часто выясняется, что очень многих совершенно не интересуют вопросы экологии: одни о них даже не слышали, другие — все приписывают журна­листам и ученым, третьи считают, что есть вещи и поважнее, чем экология (пища, работа, дети — и это не соотносится с экологией). Очень многие буквально повторяют газетные и радиовещатель­ные штампы («природа в опасности», «стреми­тельное загрязнение среды», «озоновая дыра»). Лишь небольшое число опрашиваемых может достаточно самостоятельно и явно заинтересо­ванно прокомментировать экологическую обста­новку (врачи, студенты, учителя, некоторые инже­неры). Больше половины школьников совершенно неадекватно оценивают экологические проблемы.

Однако уже переход к вопросу о Чернобыле резко меняет картину (особенно в близрасположенных регионах). На вопрос «Как Вы оценивае­те последствия Чернобыльской аварии для окру­жающей среды?» были получены следующие отве­ты (они также приводятся по случайным вы­боркам: в группы входят представители разных регионов): школьники — плохо, очень плохо (69%), без особых последствий (16%), трудно сказать (15%); студенты — плохо, очень плохо (82%), без особых последствий (8%), трудно сказать (10%); взрослые — плохо, очень плохо (76 %), без особых последствий (11 %), трудно сказать (13 %).

Ни один из опрошенных не сказал, что ЧАК привнесла хоть что-нибудь положительное в окру­жающую среду. Характерно, что чем ближе к эпи­центру события, тем более отрицательными и мак­сималистскими были оценки.

Переходя к анализу общей структуры «Ч-образа», необходимо отметить, что речь идет о ши­роком диапазоне структур, обусловленном и кон­кретными представлениями, и жизненным опы­том, и осведомленностью о случившемся, об осо­бенностях проявления радиации.

Оказалось возможным установить, что основ­ные «подпитывающие» источники становления и функционирования Ч-образа — это, во-первых, знания о самой ЧАК, во-вторых, знания и пред­ставления о радиации (Хиросима, сведения по гражданской обороне, ситуативные знания, полу­ченные по разным каналам), в-третьих, место­нахождение конкретного человека и его близких, в-четвертых, возможность питаться чистыми про­дуктами, в-пятых, возможность уехать из зоны, достаточно близкой к ЧАЭС (последние два фак­тора касаются, естественно, прежде всего тех, кто географически близок к зоне ЧАЭС или оказался в загрязненном районе). В соответствии с эти­ми факторами формируются и образы у конкрет­ных людей; мы выделили пять основных доми­нирующих типов Ч-образов (названия образов даются как рабочие).

1. Образ взрыва — преимущественно зритель­ный и больше всего ассоциирующийся со взры­вом атомной бомбы (так примерно большинство его и объясняли); в его основе представление об АЭС как о сооружении, взлетающем в воз­дух, о появлении огромного воздушного гриба (форма гриба представляется по-разному: от классического гриба-взрыва от атомной бомбы до перевернутого конуса, столба, бесформенного облака), долгое время растущего над АЭС, хотя верхние части его все время отрываются и раз­летаются в разных направлениях в виде туч. Здесь присутствуют и огонь, и дым, и пыль, и обломки, которые в виде малых частиц улетают достаточно далеко. Такой образ как доминирую­щий наиболее характерен для школьников.

2. Апокалиптический образ — как образ конца света. Также по преимуществу зрительный, но это образ-панорама, отражающий разнообразные картины, взрыв, пожар, радиоактивное облако, тушение пожара, мечущиеся фигурки пожарни­ков, работников АЭС, ликвидаторов, обожженные и смертельно облученные люди, трупы, разруше­ния, люди в противогазах и респираторах, бе­гущие толпы, паника, крики, матери с детьми на руках, брошенные города и села, мечущиеся жи­вотные и многое другое, как оно было описано в газетах, показано по телевидению, рассказано очевидцами. Это в отличие от монообраза-взрыва — полиобраз. Он, например, для одного из киевлян отразился в картине эвакуации школьни­ков во второй половине мая 1986 года и таковым для него остался до самого последнего времени: «Вереница автобусов, толпы детей, плачущие взрослые, сопровождающие милицейские маши­ны». Для некоторых взрослых это картины, буквально воспроизводящие руины Хиросимы, хотя таковых, как известно, в Чернобыле и в дру­гих местах не было; в данном случае Ч-образ представляет собой реконструкцию, преобразо­вание другого образа — образа японского горо­да, погибшего от атомной бомбардировки. От­дельные опрашиваемые (преимущественно люди старшего поколения) представляют себе все в виде «атомной войны», «рвущихся атомных бомб», «взрыва водородной бомбы огромной силы», и все это широкоформатно: с картинами горо­дов, сел, полей, гибнущих людей.

3. Географический образ — буквально образ, отражающий расстояние до Чернобыля; в нем со­четаются зрительные и схематические (топогра­фические), понятийные представления о конкрет­ном месте жительства и его удаленности от места взрыва. Эта его доминантность отражена в типичном рассуждении киевлянина: «Я все вре­мя как бы вымеряю расстояние от Киева, моего района в Киеве, до места взрыва. Мысленно от­меряю эти примерно сто километров — напря­мую, не по дороге. И перевожу эти километры в возможность «подгона» ветрами радиации сюда, к нам. Знаете, вот как будто стрелу такую протя­нул или длиннющую рулетку и прикидываю: до­станет до нас или нет». Это образ своего рода радиационной географии, он очень показателен



18



для оценок ЧАК в целом. Так, например, ленин­градцы говорили, что «хотя Чернобыль и далеко, но первые тучи шли-то через нас, в Скандина­вию» (это не совсем точно, но именно таковы их представления); а москвичи с облегчением кон­статировали: «Слава Богу, сюда не пошло; мы оказались далеко и в стороне»; в то же время жители Юго-Восточного региона Украины (Запо­рожская область) довольно часто настаивали, что «Чернобыль прошел через нас», «здесь тоже выпало». Вообще говоря, на Украине почти все были склонны считать, что Чернобыль достал и до них (Одесская, Николаевская, Херсонская, Черкасская и многие другие области). К сожале­нию, более поздними сведениями это во многом подтвердилось.

4. Более индивидуализированный, чем преды­дущие, образ употребляемых в пищу продук­тов, воды (он включает вкусовые ощущения, зри­тельные представления, понятия о зараженности продуктов или их чистоте). В нем находят отра­жение общие и конкретные сведения о заражен­ности овощей, фруктов, молока, мяса и их произ­водных. Практически стал одним из доминирую­щих уже в мае 1986 года (в частности, для жителей Киева). Было бы большой ошибкой счи­тать, что роль этого образа в чем-то вторична, об этом свидетельствуют многочисленные выска­зывания («Конечно, главное для нас, находя­щихся сравнительно далеко от зоны, это питание и питье; основная радиация может попадать в нас только через пищу»). С функционированием этого образа связано очень многое в общем режи­ме питания, сохранении здоровья, развитии «чер­нобыльского синдрома» в целом.

5. Образ финансовой независимости — на­званный нами несколько условно и коротко, ибо здесь речь идет не только о финансовой не­зависимости. Скорее здесь можно говорить об об­разе личной свободы, так как в нем находят отра­жение представления конкретного человека о воз­можности уехать вообще, возможности уезжать, когда захочется (или по крайней мере для отды­ха), если он один, или о возможности обеспечить себя и своих близких; это связано и с профес­сией, и с заработком, с возможностью устроить­ся на работу в других местах. В последнее время многие мечтают о загранице, представляя ее себе как «зону спасения от Чернобыля».

Таковы основные типы доминирующих Ч-образов, составляющих в целом единый интеграль­ный Ч-образ. Говоря о нем, мы должны начать с утверждения, что для подавляющего числа лю­дей основу Ч-образа все же составляют не эти до­минанты, а доминанта страха, боязни прежде все­го онкологического заболевания от воздействия радиации на самого себя, детей, близких. Именно этот «образ страха» довлеет над людьми, дефор­мирует их сознание, поведение, всю их жизнь.

На наш вопрос: «Что наиболее опасно, по ва­шему мнению, как последствие Чернобыльской аварии?» — подавляющее большинство ответов указывает именно на возможность заболевания от радиации (69 % взрослых, 74 % студентов, 51 % школьников); некоторые ответившие, прав­да, сначала называли именно радиацию, но после уточняющих вопросов выяснялось, что имеется в виду опасность заболевания от последствий ра­диации.



ОСОБЕННОСТИ ТРАНСФОРМАЦИИ Ч-ОБРАЗА


Проследить достаточно подробно динамические особенности развития Ч-образа у опрашиваемых было, понятно, чрезвычайно трудно. Большинство из них опрашивалось лишь один раз, и ретро­спективные возможности воссоздания впечатле­ний у каждого из них были весьма различны; своего рода помехами были новейшие наслоения информации, получаемой по различным каналам. У многих Ч-образ вообще проявляется достаточ­но смутно, неочерченно, как расплывчатый кон­гломерат представлений и полуосознаваемых ощущений, чаще всего активизируемых лишь при воздействии тех или иных катализаторов (переда­ча о Чернобыле по радио, телевидению, новая заметка в газете, чей-то рассказ, сама наша бесе­да). Поэтому мы строим наш анализ главным образом на свидетельствах тех киевлян, общение с которыми осуществляется все время после Чер­нобыльской аварии (среди них учителя, врачи, научные работники, инженеры). В других случаях мы осуществляем анализ на основании срезов (тем более, что старшеклассники и студенты 1986 года за это время перестали быть таковы­ми); нами взяты периоды 1986—87 и 1989—90 гг.

Прежде чем перейти к рассмотрению общей схемы развития Ч-образа в течение пяти лет, от­метим два обстоятельства.

Удалось установить, что можно выделить три категории, которые характеризуют степень эво­люции образа, сформировавшегося в период с мая по декабрь 1986 года (наиболее острый период адаптации к случившемуся), а именно весьма существенная трансформация, эпизодическая трансформация, практическое отсутствие транс­формации первично сформировавшегося образа.

Нами выделено три типа Ч-образа: интеграль­ный образ Чернобыльской катастрофы и ее по­следствий как многоплановая концептуальная экологическая система, включающая разнооб­разные составляющие (см. изложенное выше); инвариантный образ — несколько упрощенный по сравнению с предыдущим, включающий наи­более существенные для данного субъекта со­ставляющие, доминирующие над другими; ситуа­тивный образ (в определенной мере аналог опе­ративного образа) — возникающий или актуа­лизирующийся в зависимости от характера и ин­тенсивности конкретного раздражителя и являю­щийся своеобразным ответом на этот раздражи­тель; в нем именно и отражена чаще всего сию­минутная доминантность Ч-образа.

С учетом приведенных особенностей транс­формации и типов Ч-образа попробуем предста­вить динамику его развития. В целом получается следующая картина.

1.Развитие любого образа связано на первых этапах его становления с наличием у субъекта определенной системы эталонов, опорных обра­зов, представлений, понятий [2], [6], [8]. В этом смысле образ экологической катастрофы у боль­шинства жителей Украины, насколько можно су­дить, был достаточно смутным. Скорее всего у многих было не вполне осознанное представле­ние о возможных последствиях необдуманного внедрения результатов научно-технического про­гресса, строительства множества крупных заводов,



19



военных объектов, АЭС и др. Но если учесть, что информированность населения о последствиях работы этих объектов, о возможных авариях на АЭС практически была чрезвычайно малой или отсутствовала вовсе, то понятно, что у подав­ляющего большинства не было сколько-нибудь конкретных образов-эталонов; в лучшем случае могли быть размытые представления — очень смутные, заложенные в виде обрывочных знаний о вреде, причиняемом человеком природе и воз­можном ответе на это природы. В тот период еще мало кто говорил и думал о нитратах в про­дуктах, зараженности воды, воздуха (кроме, ко­нечно, тех, кто жил в явно экологически небла­гополучных местах, например в Запорожье, Дне­пропетровске),

Многочисленные данные свидетельствуют о со­вершенно идиллическом представлении об АЭС. Школьники, например, представляли их себе как своего рода едва ли не сказочные «фабрики энергии из ничего», где люди в белых халатах сидят и нажимают на кнопки, в результате чего по проводам бежит электричество. Более того, такие представления преобладали и у некоторых взрослых. Именно поэтому Чернобыль был шо­ком или попросту необъяснимым явлением для большинства. Он взорвался на фоне неподго­товленного сознания, практически лишенного ин­формационных структур для сравнения и быстро­го адекватного понимания случившегося.

2. Сама ЧАК явилась носителем информации, необходимой для понимания огромного экологиче­ского бедствия. Освещение ЧАК в средствах массовой информации и поступление сведений из самых различных источников послужили основа­нием для формирования первоначальных струк­тур конкретного представления об аварии.

На этом этапе эволюции Ч-образа наблю­дается его развитие как формы понимания происшедшего, и именно как развитие понима­ния можно интерпретировать динамику представ­лений каждого, кого это событие коснулось более или менее серьезно.

Конечно, степень неготовности к оценке аварии была у всех различной. Военные специалисты, атомщики, некоторые биологи, врачи могли уже сразу выработать у себя достаточно адекватное понимание ЧАК; тем более это могли сделать специалисты, находившиеся на самой станции или поблизости [7], [12]. У большинства же пони­мание развивалось иначе. Наиболее характерны два пути.

Первый — дозированное посвящение в сущ­ность происшедшего, начиная от первого, очень краткого сообщения об аварии на Чернобыль­ской АЭС, продолжавшееся в виде сообщений о развитии событий (в печати, по телевидению); это путь официально предопределенного пони­мания, реализуемый главным образом в диапа­зоне тех сведений, которые можно было почерп­нуть именно из официальных источников.

Второй — нерегулируемое, стихийное знаком­ство с рассказами об аварии, которые в изоби­лии циркулировали в тот период. И первый, и вто­рой пути существовали автономно, иногда пере­секаясь в различных комбинациях. Вариант, кото­рого придерживался (или вынужден был придер­живаться) каждый субъект, был обусловлен его предпочтениями и конкретными возможностями (местонахождением, наличием радио).

И для первого, и для второго пути было харак­терно движение от понятия об аварии или от ее зрительного образа: в первом случае в основе находилось более абстрактное представление, во втором — конкретизированное.

Для того чтобы у субъекта могло сложиться более адекватное представление о ЧАК, ему нуж­но было восполнить недостаток исходной и теку­щей информации об АЭС, особенностях их рабо­ты, местонахождении, размерах аварии, механи­ческих и радиационных ее характеристиках. По мере поступления такой информации у людей складывались соответствующие образы-ориенти­ры, в которых такого рода информация нахо­дила свое конкретное выражение. Вот пример. П. (инженер): «Представления об авариях свя­заны чаще всего с разрушениями: обваливши­мися перекрытиями, стенами, дымом, битым стек­лом и пр. Так и я думал о ЧАЭС, хотя до этого, не помню, видел ли где-либо ее фотографию. По­том фото появились и я смог представить ава­рию по внешним проявлениям...»

3. Образы-ориентиры являются своего рода аккумуляторами той информации, которая затем поступает и соответствующим образом фильтру­ется, закрепляется, нанизывается на образ-ориен­тир. Как это могло осуществляться в реаль­ности, свидетельствует К. Щербак: «...патриар­хальный, древний город с его золотыми купо­лами соборов, хранящих память веков, за ка­ких-то полмесяца всего преобразился непости­жимо, прочно соединившись с обликом новой, атомной эпохи. Из звонкой метафоры, всуе по­вторяемой нами до аварии, это словосочетание («атомная эпоха») превратилось в суровую дей­ствительность: слова «дозиметрический кон­троль», «радиация», «дезактивация», все эти «миллирентгены», «бэры», «рады» и тому подоб­ное прочно вошли в лексикон киевлян, а фигура человека в комбинезоне с респиратором на лице и счетчиком Гейгера в руках замелькала всюду, стала привычной, ровно как и скопища автомо­билей перед въездами в Киев: на всех КП был введен дозиметрический контроль машин... И как всегда бывает, непонятную жизнь взрослых стали копировать дети. И вот на Русановке мне уже довелось увидеть, как дети с палочкой в руках бе­гают по кустам, словно дозиметром измеряя фон. Играют в радиацию. А одна девочка, закутав­шись в простыню, ходила по подъезду дома и, сделав «страшные» глаза, говорила загробным голосом: «У-у, я радиация, прячьтесь все от меня. Я злая и страшная...» [14; 35].

У взрослых и у детей, как видим, создава­лись вполне конкретные представления о ЧАК, и постепенно формировался у каждого свой кон­кретный доминантный, ведущий образ в виде од­ного из тех доминантных образов, которые мы описали выше. Такого рода доминантные образы в большинстве своем, как свидетельствуют рас­сказы опрошенных, сложились в течение мая — июня 1986 года и дозревали в основном до конца того же года, претерпевая, по сути, не столь значительные изменения в течение пример­но четырех лет, что было связано и с определен­ной адаптацией людей к происшедшему, и с отвлечениями на другие жизненные и житейские проблемы.



20



В этот период в сознании большинства функционировали такого рода доминантные об­разы, которые условно можно было бы назвать локальными Ч-образами, имея в виду, что почти у каждого человека его представление о ката­строфе и ее последствиях ограничивалось, так сказать, диапазоном ближайшего окружения — конкретным местом жительства, родными, близ­кими.

В течение 1990 г. и в начале 1991 г. произо­шли определенные изменения. Этому способство­вали прежде всего все те события, которые бы­ли связаны с определенным рассекречиванием сведений об истинных масштабах ЧАК, с мно­гочисленными официальными заявлениями, со­зданием комитетов, обращениями в ЮНЕСКО, ООН, со сведениями о росте заболеваемости, реакцией (ее новой волной) на последствия ЧАК за рубежом (см., например, [5]; [10]; [13]). Начинает формироваться Ч-образ как представление о всемирной, глобальной ката­строфе у одних, как представление о всеукраинской, всебелорусской национальной трагедии с колоссальными потерями, долговременными тя­желыми последствиями у других.

Формируется панорамный, широкоплановый, глобальный образ экологической катастрофы, ко­торый достаточно точно и типично отражен, на­пример, следующими рассуждениями: «Все, что мы узнали в последнее время, показывает, на­сколько положение трагично. Смотрите, Украина занимает первое место в мире по детской смерт­ности и по онкозаболеваниям, это я сам недавно прочел. У нас не хватает продуктов для полно­ценного питания, а чистых, свободных от радио­нуклидов — тем более. К тому же добавьте: ни­траты, отравленная радиацией вода. В боль­шинстве городов Украины воздух ядовит. Азов­ское и Черное моря на грани гибели. И это на фо­не бесконечной экономической и политической пе­рестройки, резкого снижения благосостояния большинства... Тут можно уповать только на Бо­га!» (научный сотрудник, 49 лет).

Приходится констатировать широкое распро­странение Ч-образов как именно образов глобаль­ной, масштабной экологической катастрофы, гро­зящей и тем, кто находится в непосредствен­ной близости от Чернобыля, и многим, очень мно­гим другим.

Сейчас трудно сказать, насколько может транс­формироваться Ч-образ в ближайшем будущем. Скорее всего его основная структура уже сфор­мировалась и в ней возможна (да и то, пожалуй, незначительная) динамика отдельных компонен­тов, например связанных с дальнейшей судьбой ЧАЭС, саркофага, но прежде всего, конечно, с воздействием радиации.

Но, независимо от тех или иных элементов развития Ч-образа, уже сейчас можно утвер­ждать, что он стал одним из определяющих факторов в жизни многих людей и оказывает очень серьезное влияние на повседневную жизнь, поведение, формирование ближайших и отдален­ных планов, выбор местожительства и многое другое.



РЕГУЛЯТОРНАЯ РОЛЬ Ч-ОБРАЗА В ПОВСЕДНЕВНОЙ ЖИЗНИ


Изучение регуляторной роли Ч-образа (здесь мы пытаемся лишь обозначить некоторые ее ас­пекты) потребует специальных исследований. По­пробуем выделить ряд моментов, которые, как представляется, наиболее существенно связаны с этой проблемой.

Можно выделить по меньшей мере три уровня функционирования Ч-образа, определенным обра­зом предопределяющие принятие решений, пове­дение в обыденной и профессиональной жизни: конкретные повседневные ситуации, принятие ре­шений на относительно длительные периоды, определение судьбы, когда принимаются реше­ния, влияющие на смену места проживания, про­фессии, кардинальные решения о судьбе родных и близких. Содержание многочисленных публи­каций, проведенные опросы достаточно убеди­тельно показывают, насколько существенно влия­ли и продолжают влиять представления об опас­ности последствий ЧАК на поведение людей (см., например, [3], [7], [12], [13]). Рассмот­рим это на конкретных примерах.

Конкретные ситуации. Что касается самой аварии, то наиболее показательными являются, естественно, свидетельства ее очевидцев, жителей близлежащих территорий, ликвидаторов послед­ствий. Так, скажем, достаточно подробно описа­ны картины эвакуации из зоны ЧАЭС известной с того времени журналисткой и поэтессой Л.. А. Ковалевской [4]; воссоздание картины аварии и последующих событий на станции опи­саны Г. Медведевым [7], многими другими участ­никами и свидетелями послеаварийных событий [12], [14]. Такого рода описания показывают, что ситуации в прилегающих к ЧАЭС районах в первые дни после аварии были близки к ситуа­циям военного времени (крайне опасная и неопре­деленная обстановка, вспышки паники и пр.). В таких условиях и поведение было соответ­ствующим: очень мало времени было на раздумья, действовать приходилось быстро.

Фактически мало чем отличалось поведение людей и в других, менее близких к ЧАЭС райо­нах, скажем, в Киеве. Вот что рассказывают киевляне о том периоде: «Слухи, информация без информации, сильное ежечасное нервное на­пряжение, отсутствие указаний и решений на ав­торитетном уровне — все это ужасно деморали­зует. Временами у меня бывает дикое, никогда еще в жизни не испытанное состояние: я без­молвно мучаюсь от злобы, чуть не плачу, еле сдерживаюсь от чувства собственного бессилия, от жалости к сыну, от страха за него. Возни­кают приступы страшной озлобленности, убий­ственной злости на газеты, ТВ, на тех, кто допустил аварию, на тех, кто должен принимать решения... Эти чувства приходится держать в се­бе, не показывать их родным, чтобы не подры­вать в них и так слабую надежду на то, что все вокруг, может быть, не так страшно, как видит­ся» [11; 212].

Это свидетельство того общего фона, каким он был в Киеве в первые недели 1986 года, и того, как конкретно люди переживали события, связан­ные с ЧАК. Мой собственный опыт и опыт бли­жайшего окружения подтверждает полную достоверность



21



подобных свидетельств. А в общем мож­но сказать, что Ч-образ в подобных ситуациях способствовал принятию импульсивных решений, смене настроения, чередованию повышенной ак­тивности и пассивности на протяжении коротких промежутков времени.



ДОМИНАНТНОСТЬ Ч-ОБРАЗА



Вслед за периодом быстро сменяющихся си­туаций, обусловленных, естественно, и самой ава­рией, и неясностью с судьбой реактора, с начав­шимися работами по ликвидации последствий ЧАК, наступил период относительной стабилиза­ции положения, когда для большинства если и не пришла уверенность в том, что все самое страш­ное позади, то, по крайней мере, появились зна­ния о том, что проводятся действия по ликви­дации последствий, принимаются на первый взгляд масштабные решения о переселении жите­лей близлежащих к ЧАЭС зон и т. д. Все это спо­собствовало формированию интегрального Ч-образа как суммы представлений об аварии, ее последствиях, необходимых действиях, защитных мерах и пр. Другими словами, Чернобыль вхо­дил в нашу жизнь основательно и, судя по всему, надолго. Поэтому и решения на основании Ч-образа начинали принимать характер долговремен­ных. Жители Киева должны были сами решить, как им поступать: где провести отпуск, как устроить детей, близких, как питаться, как лечить­ся (в случае обычных заболеваний — например, простуды, и в смысле выведения радионуклидов). Фактически для миллионов людей (в одном Киеве около трех миллионов) жизнь изменилась, при­чем стало очевидно, насколько многое зависит от быта, о котором в более спокойные времена мало кто особенно и думал. Теперь же буквально на каждом шагу, соблюдая элементарные прави­ла дезактивации, нужно было продумывать свое поведение. Так, скажем, проблема пыли стала од­ной из самых существенных: «У меня так просто появилась своего рода мания — я все время вы­тирала пыль, пылесосила, стирала, заставляла до­машних принимать душ» (Н. К., 45 лет, работ­ник радио).

Большинство людей внешне стали несоизмери­мо более озабоченными, чем они были еще не­давно, перед аварией. Конечно, в каждом отдель­ном случае в их реакциях сказывались индиви­дуальные особенности, их знания о реальных последствиях аварии, их информированность. По нашим наблюдениям, их можно было разделить в то время на три основные группы: активно реагирующие на события вокруг ЧАК и соответ­ственно принимающие решения по корректировке своего образа жизни; переживающие ЧАК пе­риодически, т. е. то больше реагируя на нее, то меньше и, соответственно, то внося коррективы в свой образ жизни, то забывая о них; воспри­нимающие ЧАК нейтрально и пассивно реагирую­щие на нее, не меняющие ничего в своей жизни или же впадающие в депрессию.

Находясь под давлением пресса Ч-образов, лю­ди искали выход из положения своими средства­ми, не надеясь на постороннюю помощь. Если эта помощь как-то была организована в самом опасном по официальным данным районе, то в Киеве, скажем, все выглядело более хаотично, во всяком случае для всех рядовых жителей. И они вели себя по-разному: «Для некоторых разрядка от нервного напряжения выливалась в разгул страстей. Опять загудели рестораны, за­шумели вечеринки в холостяцких квартирах. Рас­хожими стали выражения типа: «живем всего раз» и «помирать — так с музыкой» [11; 214]. Это эмоциональный тип реагирования. Другой тип — рациональный. «У нас собралась группа разных людей. Это были инженеры, ученые, прак­тики разного профиля. Человек десять. Мы реши­ли проанализировать возможности спасения от радиации. Идеи были самые разные, начиная от попыток приспособить йогу и другие восточные техники тренинга для выведения радиации из организма и кончая проектами устройств для сбора радиоактивных частиц и их транспортировки» (С. В., инженер).

В последующие месяцы и годы наблюдается дальнейшее разделение на типы людей по их об­щей реакции на ЧАК.



Ч-ОБРАЗ КАК РЕГУЛЯТОР ОБЩЕГО СТИЛЯ ЖИЗНИ


Прошло без малого пять лет с момента страш­ной катастрофы. В конце 1990 — начале 1991 го­да мы специально проанализировали отноше­ние к ЧАК среди различных контингентов киев­лян. Вот типичные реакции.

У школьников (преимущественно старшеклас­сников) преобладают два мнения: «это все уже позади» (39 %) и «как-нибудь обойдется» (38 %); ничего не сказали по этому поводу 23 %.

У студентов (IV и V курсы) преобладали мнения о тяжелых последствиях ЧАК (32 %), неисчезнувшей опасности (27%), тревожность неопределенного оттенка (21 %); равнодушными оказались около 20 %.

Среди профессиональных работников реакции были примерно такими же, как и среди студен­тов: ожидание тяжелых последствий — 34 %; ощущение достаточно серьезных последствий — 31 %, относительное спокойствие — 22 %, рав­нодушие — 13 %.

Здесь следует иметь в виду, что проводилась не беседа, а очень краткий опрос (задавался всего один вопрос: «Что вы думаете о Черно­быльской катастрофе сейчас?»), поэтому приве­денные цифры отражают лишь общую тенден­цию. При более подробном опросе, как правило, выяснилось, что подавляющее большинство на­строено сугубо пессимистически, тревожно. Но в целом лишь небольшое число опрашиваемых (в среднем около 10—15 %) сохраняют домини­рующую озабоченность последствиями ЧАК, то есть такого рода погруженность в проблему, что она диктует их образ жизни постоянно, как, на­пример, это видно в очень характерном рассуж­дении биолога Т. С., «Думаю, что здесь двух мне­ний быть не может: ничего практически не изме­нилось — радиация не исчезла. И мы ее продол­жаем поглощать в неизвестных количествах. Судя по тому, как все делается, у большинства из нас нет никакой надежды на самый оптималь­ный выход из положения. У меня вызывает от­вращение, омерзение все то, или почти все, что продолжают говорить о Чернобыле. Многие сей­час делают себе имя на Чернобыле — выступают,



22



ездят за границу, дают интервью, красуются перед телеобъективами. Грустно все это! В то вре­мя, когда сотни тысяч, а скорее миллионы лю­дей, обречены на гибель, кто-то продолжает рас­суждать. А каждый день умирают люди. Уми­рают уже от последствий облучения, от система­тического употребления радиоактивной пищи».

Часто встречаются мнения о необходимости пе­реезда, эмиграции, поскольку «здесь мы никому не нужны».

Нужно отметить, что есть и конструктивные предложения: «Необходимо максимально рацио­нально все рассчитывать. Никто нам не будет помогать. Мы сами должны заняться разработкой системы мер по ликвидации последствий Черно­быля. Довести до конца вопрос с составлением карт загрязненности. Соблюдать меры по чистоте, гигиене. Сделать все для улучшения питания. А самое главное — немедленно найти соответ­ствующие средства для выведения радиации из организма и сделать их достоянием всех, а не избранных. Всему этому нужно учиться у японцев, в том числе и их опыту послехиросимских и посленагасакских мероприятий. Необходимо про­будить творческий дух у людей. И тогда мы спа­семся, выйдем из этого кризиса во всем, не толь­ко в Чернобыльских делах» (П. С., научный ра­ботник).

Итак, просматриваются стратегические варианты: спасаться бегством, спасаться, оставаясь на месте, или же пассивно ждать помощи.



1. Абраменкова В. В. Образ ядерной энергетики в детской картине мира // Вопр. психол. 1990. № 5.

2. Завалова Н. Д., Ломов Б. Ф., Пономаренко В. А. Образ в системе психической регуляции деятель­ности. М., 1986.

3. Иллеш А. В., Пральников А. Е. Репортаж из Чер­нобыля. М., 1987.

4. Ковалевская Л. Чернобыльский дневник. Киев. 1990.

5. Коваленко А., Рисованный Ю. Чернобыль — каким его увидел мир. Киев, 1989.

6. Костюк Г. С. Избранные психологические труды. М., 1988. С. 195—228.

7. Медведев Г. Чернобыльская тетрадь // Новый мир. 1989. № 6.

8. Моляко В. А. Психология конструкторской дея­тельности. М., 1983.

9. Моляко В. А. Психологические последствия Чер­нобыльской катастрофы // Психол. журн. 1992. №1.

10. После Чернобыля. Круглый стол // Наш совре­менник. 1990. № 1.

11. Скляр С. Чернобыль глазами киевлянина // Друж­ба народов. 1989. № 6.

12. Чернобыль. Дни испытаний. Киев, 1988.

13. Чернобыль — катастрофа продолжается // Моск­ва. 1990. № 11.

14. Щербак Ю. Чернобыль // Юность. 1987. № 6, № 7.



Поступила в редакцию I.VII 1991 г.