Становление отечественной традициологии



Структура традициологии в России абсолютно иная, чем на Западе. В востоковедческой литературе понятие “традиция” в основном используется в том его значении, которое было распространено на Западе до начала 60-х годов и, надо заметить, не очень привлекает к себе внимание исследователей. В современной российской социологии, как ни странно, в основном наблюдается та же картина. Причиной этого несколько. Во-первых, на современную почву автоматически переносится широко известная в России концепция Вебера. Во-вторых, понятие традиции в научном плане для социологов не является особенно значимым, поскольку не было значимо понятие модернизации. В-третьих, здесь чувствуется и идеологическая причина, связанная с пост-коммунистической идеологией. Социологи, в подавляющем большинстве своем настроенные либерально, чувствуют необходимость сохранить за понятием “традиция” определенную отрицательную коннотацию и таким образом противодействовать традиционализму. Зато для философов-культурологов, в отличии от их западных коллег, традиция — одна из излюбленных тем. Таким образом, традициология в российской науке оказалась частью культурологии, а в последние годы — культурной антропологии и этнологии. Между тем, для российских культурологов, опять же в отличии от подавляющего большинства их западных коллег, представление о неподвижности традиции всегда было нонсенсом.

Более того, понятие традиция в равной мере относилось к настоящему в той же степени, что и к прошлому. Когда в 1984 году Э.С.Маркарян выступил в журнале “Советская этнография” с программной статьей, предлагавшей концептуальные положения традициологии как науки. Он вынес на обсуждение тезис о том, что “культурная традиция и сегодня продолжат оставаться универсальным механизмом, который благодаря селекции жизненного опыта, его аккумуляции и пространственно-временной трансмиссии позволяет достигать необходимых для существования социальных организмов стабильности. Без действия этого механизма общественная жизнь людей просто немыслима... Общая природа и функции этих форм [форм традиции в прошлом и настоящем], механизмы их образования и замены остались в принципе теми же сами,”[1] В развернувшейся по статье широкой дискуссии данное положение никем не оспаривалось. Это наиболее характерная черта российской традициологии.

Споры возникли о том, следует ли понимать термин “традиции” в широком значении или разумнее относить его только к обычаям и обрядам. Но коль скоро принималось широкое значение слова традиция, оно тут же превращалось фактически в синоним слова культура. Так, К.В. Чистов писал: “термины “культура” и “традиция” в определенном теоретическом контексте синонимичны или, может быть, точнее — почти синонимичны. Термин “культура” обозначает сам феномен, а “традиция” — механизм его функционирования. Проще говоря, традиция — это сеть (система) связей настоящего с прошлым, причем при помощи этой сети совершаются определенный отбор, стериотипизация опыта и передача стереотипов, которые затем опять воспроизводятся.”[2]

Дискуссия в “Советской этнографии” сделала традиционалистику не просто предметом широкого обсуждения, но и легализовала ее, ввело в круг тем, которыми советский ученый мог заниматься официально. До этого она два — три десятка лет она вызревала в рамках полуформальной советской науки, в ходе неофициальных или полуофициальных семинаров.

В 1978 году состоялась первая в Советском Союзе конференция посвященная вопросам этнокультурной традиции — в Ереване: де-факто — одном из основных центров развития культурологии в СССР, де-юре — периферии советского научного мира, где иногда допускалась несколько большая свобода, чем в центре. Именно на этой конференции впервые прозвучала мысль о необходимости создания общей теории культурной традиции и были очерчены ее предметные границы. Главная идея, высказанная здесь такова — “Культурная традиция в наши дни продолжает оставаться универсальным стабилизирующим и селективным механизмом, действующих во всех сферах социального организма... Различия в проявлениях культурной традиции в прошлые и современные эпохи должны быть соответственным образом дифференцированы и типологизированы. Но это должно производиться в пределах единого круга явлений, интегрируемого общим понятием “культурная традиция”. [3] Главным образом имелось ввиду, что в наше время интервалы действия стереотипизированных форм опыта стали несравненно короче и система их значительно усложнились. Традиция была определена в целом, как “механизм самосохранения, воспроизводства и регенерации этнической культуры как системы. Традиции включают в себя процесс и результаты стереотипизации как сгусток социально-исторического опыта людей.”[4] Таким образом, традиция понимается как один из механизмов изменения общества. “Развитие культуры, в частности, развитие этнической культуры, выражается в процессах инноваций и их стереотипизации. Под инновацией понимается введение новых технологий или моделей деятельности, а под стеоретипизацией — принятие этих моделей определенным множеством людей в пределах соответствующих групп.”[5]

Итак, почти без споров, как само собой разумеющееся, ““традиционность” примитивных обществ перестала рассматриваться как нечто монолитное, обнаружилась множественность традиций уже на архаических стадиях развития; между локальными, национальными традициями и общечеловеческими формами жизни выявилось множество связей... Заметно стерлась грань между традицией и обществом.”[6]

Делался вывод о том, что “важно не противопоставлять инновацию традиции в целом, а рассматривать ее как одну из сторон механизма функционирования традиции, диалектически противостоящую стабилизирующей его стороне... Это единственный способ, который помогает понять развитие традиции не только как результат внешнего воздействия, но и как следствия ее самодвижения.”[7]

Итак, традиция, это нечто, находящееся в постоянном движении, изменения; и источник этого движения в ней самой: “динамика культурной традиции — это постоянный процесс преодоления одних видов социально организованных стереотипов и образования новых. Рассмотренный с системно-кибернетической точки зрения, он выступает в качестве стержня процесса социальной самоорганизации.”[8]

Здесь важно подчеркнуть, что акцент делается на концепцию социальной самоорганизации и традиция понимается как ее основа. В 1991 г. Маркарян писал: “изучения традиции должно происходить прежде всего в соответствии с фундаментальными принципами самоорганизации.”[9] Причем традиция для Маркаряна — это опыт общественной жизни. Полемизируя с Э. Шилзом он пишет: “Как мы помним, Шилз, характеризуя содержание традиции (ее “подвижной части”), использует понятия образа действия, верований и т.п. Но эти понятия, даже в их наиболее широкой интерпретации не могут иметь плодотворную интегративно-когнитивную функцию. Для этого нужны совершенно иные концепции. Есть все основания говорить, что адекватной концепцией для этих целей была бы концепция “социального жизненного опыта””.[10] Но эта концепция немыслима в теоретических рамках, поставленных Шилзом, ибо предполагает признание саморазвития традиции, самоорганизации человеческого опыта.

В своей монографии, относящейся к восьмидесятым годам, Шилз пишет о традиции как о явлении развивающемся. “Традиция может меняться в ответ на изменение внешних обстоятельств, проецировать происходящие изменения в обществе, в котором они перед тем практиковались. Традиции меняются потому, что обстоятельства, которым они адекватны, меняются”[11]. Но при этом Шилз подчеркивает, что традиция не имеет механизма саморазвития. Ее развитие определяет человек и определяет почти сознательно, словно ведет громоздкую машину социальных отношений к намеченной цели.

Та трактовка традиции, которая возникла к началу 70-х годов в России ближе всего стоит к пониманию традиции С. Айзенштадтом, много трудов посвятившего изучению принципов формирования и изменения традиции.

Однако следует выделить некоторые нюансы, на наш взгляд существенные, которые отличают сформировавшееся в России понимание термина “традиция” от его понимания у Айзенштадта. Прежде всего бросается в глаза, что для российских авторов процесс развития традиции, смена одних стереотипов другим столь же естественен и органичен, как течение реки, как смена дня и ночи. Для любого западного автора, и для Айзенштадта в частности, изменчивость традиции — нечто нуждающееся в доказательствах и он прибегает к этим доказательствам, используя довольно сложный научный аппарат. Российский ученый пишет об этом, словно говорит о вещи тривиальной, всякому очевидной. "Любая традиция — это бывшая инновация, и любая инновация — в потенции будущая традиция. В самом деле, ни одна традиционная черта не присуща любому обществу искони, она имеет свое начало, откуда-то появилась, следовательно, некогда была инновацией. И то, что мы видим как инновацию, либо не приживется в культуре, отомрет и забудется, либо приживется, со временем перестанет смотреться как инновация, а значит, станет традицией".[12]

Для российских авторов традиция — феномен принципиально динамичный и саморазвивающейся. Однако при этой легкости и естественности перетекания форм, которую казалось бы описывает российская наука, сам процесс этого “перетекания” волнует российских ученых в большей мере, чем западных, во всяком случае в тех аспектах культуры, которые не являются материальными.

Так, Э.С.Маркарян, размышляя над проблемой дихотомии “традиция” — “изменение”, полагает, что многие теоретические трудности возникают у исследователей по той причине, что они смешивают “понятия “новация” (новшество) и “инновация” (нововведение). В научных традициях англоязычных стран термин “новация” вообще не выделен. Между тем различение данных понятий имеет, можно сказать, ключевое значение для понимания динамики традиции. Дело в том, что механизм этой динамики предполагает четкую дифференциацию двух состояний опыта новационного и принятого (индивидами или группами), стереотипизированного. Инновация как раз и относится ко второму состоянию, выражающему начальный этап формирования традиции. Тем самым оно относится уже к общественному классу традиционных (а не собственно новационных) явлений.”[13]

Традиция, по Маркаряну, определяется как любой коллективный (групповой) паттерн деятельности, основанный на научении. Однако, возникает проблема, когда многочисленные виды этих паттернов исключаются из разряда традиционных феноменов. Традиция, как правило, связана с, так сказать, “архаическими” паттернами поведения. Например, паттерны поведения, которые формируются через модусы социального опыта трансмиссии, подобные нормам обычного права, рассматриваются как традиции. Парадигма, противопоставляющая “традиционные” и “нетрадиционные” общества, являются вводящей в заблуждение и ошибочной и с системно эволюционной точки зрения. Культурные (особенно этнические) традиции, когда рассматриваются в контексте эволюционных идей общей жизни, основаны на научении эквивалентами разновидностей программ в биологических популяциях... Культурная динамика традиции, по-видимому, является связью общей эволюции жизни, специфической формой и модусом ее реализации на уровне человеческой социальной жизни. Традиция в ее культурной форме развилась в генезисе человеческого общества. Акцент на общих глобальных традициях необычен для традиционных исследований, и подобно другим аспектам традициологических принципов он указывает на новую роль для теории традиции. В свете выше охарактеризованных универсальных средств теоретической интеграции знания, групповой паттерн деятельности, основанный на обучении, по-видимому, является основной элементарной единицей для целого класса традиционных феноменов. Рассматриваемый подход включает в один класс объектов не только многочисленные виды групповых паттернов человеческой деятельности, но также коллективные паттерны поведения животных, сформированные экстрагенетически, предтрадиционно. С этой точки зрения традициология обосновывается как теория, которая, помимо других функций, призвана осуществлять сравнительный анализ динамики культурной и животной традиции. Традиции интерпретируются единственно только как коллективные паттерны деятельности и только те, которые основаны всецело на научении. Поэтому виды паттернов деятельности внутри биологических популяций не должны включаться в этот класс феноменов, хотя они и культурные традиции выполняют схожие эволюционные функции.[14]

“Любой паттерн обладает свойством пластичности, специфическим полем (диапазоном) изменчивости, свойством, в котором стереотип не менее нуждается, чем в стабильности. Поэтому проблема паттерна в любой сфере культуры является, кроме того, проблемой многочисленных повторений его способности к модификации. Эта способность проявляется на уровне модели стереотипа, а также на уровнях его конкретного воплощения в вещах, в актах поведения и в речи. Культурные традиции конституируют скелет системы паттернов человеческой деятельности как функционального эволюционного эквивалента клеточной организации биологической жизни. Воспроизведение динамики культуры основано на взаимных трансформациях двух форм человеческого жизненного опыта: новационном (культурные мутации, представляющие их) и стереотипизированном. Эти взаимные трансформации являются также проявлением основных эволюционных свойств жизни. Концепция, отражающая эти взаимообратные процессы слабо разработана.”[15]



<<< Исследования традиции >>>



--------------------------------------------------------------------------------

[1] Маркарян Э.С. Узловые проблемы теории культурной традиции. / Советская Этнография, 1981, N 2, с. 87.

[2] Чистов К.В. Традиция, “традиционное общество” и проблема варьирования. // Советская этнография, 1981, N 2, с. 106

[3] Маркарян Э.С. Культурная традиция и задача дифференциации ее общих и локальных проявлений. В кн.: Методологические проблемы этнических культур. Материалы симпозиума. Ереван, изд-во АН Арм. ССР: 1978, с. 88.

[4] Абрамян Э.Г. Инновация и стереотипизация как механизмы развития этнической культуры. В кн.: Методологические проблемы этнических культур. Материалы симпозиума. Ереван, изд-во АН Арм. ССР: 1978, с. 93.

[5] Там же, с. 91.

[6] Соколов Э.В. Традиция и культурная преемственность. Советская Этнография, 1981, N 3

[7] Власова В.Б. Об исторических типах традиционной ориентации. Советская Этнография, 1981, N 2, с. 112.

[8] Маркарян Э.С. Узловые проблемы теории культурной традиции, с. 80-81.

[9] E.S. Markarian. Tradition as an Object of System Study. // World Futures. 1992. Vol. 34, p.157.

[10] E.S. Markarian. Tradition as an Object of System Study, p. 162.

[11] Edward Shils. Tradition. L., Boston: Faber and Faber, 1981, р. 257-258,

[12] Арутюнов С. А. Народы и культура: развитие и взаимодействие. Москва: 1989, 160.

[13] Маркарян Э.С. Проблема целостного исследования культуры в антропологии США. В сб.: Е.А. Веселкин и В.А. Тишков (ред.) Этнология в США и Канаде. М.: 1989, с. 35.

[14] Markarian, S. Edward. Capacity for World Strategic Management. Yerevan: Gitutgun, 1998, рð. 95 - 100.



[15] Markarian, S. Edward. Capacity for World Strategic Management. Yerevan: Gitutgun, 1998, рр. 102 - 103.