Перцепция как вторичный артефакт



В противоположность такой точки зрения известный психолог Макс Вартофский (близкий у социокультурному подходу) пишет: “Я интерпретирую перцепцию значительно уже как особую способность человека, которая развивается только после завершения биологического развития нашей сенсорной системы. Иными словами, для меня перцепция – продукт исторического развития, исторической человеческой практики. Мое видение обсуждаемого феномена контрастирует с тремя альтернативными взглядами на перцепцию.”[1] С его точки зрения формы, структуры перцепции исторически обусловлены; они идут в ногу с историческими изменениями в формах человеческих действий (практик) и в то же время они сами влияют на формы человеческих практик. С точки зрения Вартофского, перцепция сама по себе – высокоразвитая и специфическая форма человеческой практики. Взгляд на перцепцию как сугубо биологическое или психологическое явление неадекватен, более того, традиционная философская трактовка перцепции принципиально ошибочна. Характеристики перцепции как формы практики опосредованы репрезентациями, и именно вариативность репрезентаций обусловливает соотнесенность перцепции с историческими изменениями в других формах человеческой активности, в особенности, в социальной и технологической практике. “Мой подход иной: он отличается и от первого типа концепций с их вниманием к внеисторическим или трансисторическим аспектам перцептуальной активности, и от второго типа теорий с их акцентом на культуральной или ситуационной вариативности перцепции, и от подходов генетической эпистемологии. В моем подходе перцепция как продукт биологической эволюции – лишь стартовый момент исторической эпистемологии. Изменения и модификации в перцепции есть функция изменений исторических практик. Короче говоря, перцепция имеет историю...”[2]

Вартофский говорит и еще об одном принципиальном отличии его теории перцепции от других существующих теорий. “Неисторические концепции (в частности, репрезентационные, каузальные и даже некоторые гештальтистские теории) смотрят на перцептуальную активность как на внутренний процесс. Способы реагирования на перцептуальные стимулы, поиск ассоциаций мыслятся как процессы, происходящие «в мозгу» или «в сознании». При этом не учитываются внешние процессы, обычно отождествляемые с моторной активностью, включая речь. Даже феноменологические теории, подчеркивающие управляемый характер перцепции и ее направленность на объекты, не проводят различий между внутренней и внешней управляемостью. Последняя трактуется лишь как интервенция реального мира. Как следствие, возникает явный дуализм разума и тела, или, в лучшем случае, феноменологический монизм. Мое видение перцепции в корне отличается. Это – абсолютно реалистическое представление об исходном феномене. Во-первых, объекты перцепции рассматриваются как независимые от перцепции, хотя они и опосредуются через перцептуальную активность. Во-вторых объекты восприятия познаются нами через имеющиеся у нас их ментальные репрезентации. Иными словами, объект перцепции представляется реальным объектом – пространственно-временным материальным объектом или процессом, который мы воспринимаем. Кроме того, перцепция – не только внутренняя, когнитивная активность, направляемая некоторыми ментальными структурами, хранящимися в сознании или в мозгу, она сама по себе - опосредованная форма внешней активности, сопряженная с иными формами человеческой деятельности в объективном мире. В своем генезисе перцепция связана с внешним миром, преобразуемым человеческой деятельностью.”[3]

Перцептуальная активность создает новый мир, мир, который представляет собой когнитивную конструкцию, мир ментальных репрезентаций. Это положение Вартофский иллюстрирует одной историей из своей жизни: “Однажды я рассказывал своему другу (хорошо известному анти-методологу) о своем выступлении на одной научной конференции в Лондоне по вопросам перцепции. Он спросил меня: «Перцепции чего?». От неожиданности я растерялся. Он добавил: «Ты считаешь, если я хочу ударить тебя, то должен, по крайней мере, видеть тебя?». Сегодня я бы ответил ему: «Конечно, нет. Напротив, если я вижу тебя, то это потому, что хочу ударить тебя». Мораль истории проста и не оригинальна. Своим происхождением перцепция обязана своим функциям и своей ролью в жизненной активности организмов. Перцепция – лишь часть взаимодействий живых организмов с окружающим миром, взаимодействий, позволяющих им выжить. Она частично интернализована и относительно автономна, что, однако, не создает пропасти между ею и другими формами внешней моторной активности. Для человеческого рода перцептуальная активность детерминирована не только возможностями биологической системы восприятия, развившейся в ходе эволюции человека. Скорее формы перцептуальной активности развиваются и в свою очередь помогают придавать форму внешнему миру, созданному сознательной человеческой активностью. Реальный мир сотворен человеческой практикой; природа превращена во вторичную искусственную среду. Сверх того перцептуальная активность создает новый мир, мир, который представляет собой когнитивную конструкцию, мир ментальных репрезентаций. Итак, для меня перцепция – форма человеческой деятельности, несущая в себе все качества человеческой практики: эффективность, интенциональность, рефлексивность, характеристики физической или органической активности. Человеческую перцепцию отличает социальность, историчность и изменяющиеся способы действий; когнитивная, аффективная и телеологическая природа перцепции характеризует ее как социальную, а не только биологическую или нейрофизиологическую активность. Более того, это не только деятельность перцептуальной системы, но всего организма. Сказанное выше касается того, чем перцепция является.”[4]

Чем перцепция не является. Она не является активностью изолированного или абстрактного перцептуального органа. Она не является процессом пассивного восприятия входной информации. “Мы можем хирургически препарировать глаз кролика, можем рассуждать о его оптических и нейронных функциях, но не можем сказать, что кроличий глаз что-то видит. Глаз не видит ничего. Лишь весь организм с его визуальной активностью может видеть с помощью своего органа – глаза. Перцепция не является «созерцанием», т.е. отвлеченным и пассивным наблюдением. Классическая (17 века) концепция перцепции, опиравшаяся на геометрическую оптику, ошибочно принимала теорию создания зрительного образа за теорию перцепции. Сегодня первая из названных теорий является неотъемлемой составляющей теории перцепции, поскольку мы постигаем мир посредством образов. Мы оперируем образами, созданными нами, как инструментами перцепции. Справедлива точка зрения, согласно которой перцепция есть форма активности живого организма (человека или животного), т.е. физической активности организма, опосредованной внутренними репрезентациями. Поэтому перцепция – не рефлекс, не простое отражение внешней стимулирующей информации; перцепция – результат взаимодействия последней с внутренними репрезентациями, внутренними схемами, направляющими и руководящими процессом восприятия. Понятие внутренней репрезентации – производное понятие. Теоретически оно вытекает из понятия внешней репрезентации или практики. Итак, как я уже сказал, классические теории перцепции – это оптические и физиологические теории зрения или видения (vision). Современные же теории перцепции имеют непосредственное отношение к репрезентациям; они могут быть математическими, физическими или ставить во главу угла формы репрезентаций в искусстве.”[5]

Историческая теория перцепции, полагает Вартофский, должна брать начало в генезисе перцептуальной активности человека (как отличной от перцептуальной активности животных) в исторической практике. Что такое историческая практика человека? “Это, прежде всего, основополагающая деятельность по продуцированию и репродуцированию условий выживания. Принципиальное отличие такой деятельности – использование искусственно созданных орудий (инструментов, артефактов). Использование языка как средства общения делает его таким же искусственно созданным инструментом социальной организации, как и разделение труда, используемое для удовлетворения жизненных потребностей. Дальнейшее расширение понятия «инструмента» или «орудия» дает выход на освоение человеком различных умений, которые в свою очередь становятся орудиями даже в том случае, когда они не предполагают применение инструментов в обычном смысле, а заключаются лишь в навыках определенных органов человеческого тела (например, перцептуальных умений). Решающий момент состоит в том, что инструменты, умения могут передаваться от человека к человеку, а значит, сохраняться внутри социальной группы и передаваться по наследству от поколения к поколению. Передача таких умений неизбежно сопряжена с тем, что имитация, подражание действию становится характерной чертой человеческой деятельности. В действительности, речь идет о способности человека репрезентировать действие символическими средствами, т.е. о создании искусственных образов, которые можно назвать репрезентациями. Второй подход, соотносящий перцепцию с историческими способами действий, я назвал рефлексивным. Репрезентации являются рефлексивным воплощением форм практической активности, они есть символические объективации способов действий, их рефлексии. Такие репрезентации в самом широком смысле характеризуются как инструменты, созданные в целях сохранения и передачи умений. Формы подобных репрезентаций могут быть разными: звуковыми (языковыми или музыкальными), визуальными, жестовыми. Такие репрезентации мы можем назвать вторичными инструментами (в противоположность первичным, таким как топор, игла или дубина). На данной стадии репрезентации представляют собой физические или перцептуальные воплощения определенных практических действий в форме либо физических объектов, либо визуальных символов, либо ритуальных действий, высказываний, танцев, песен. Здесь большую роль играет элемент конвенциональности, договоренности между членами сообщества. Но такие репрезентации не есть «репрезентации-в-сознании», ментальные образования. Напротив, они – внешне воплощенные репрезентации, вторичные артефакты, ибо они – продукт внешних действий (телодвижений в танце, социальных форм организации такого рода деятельности как охота, например). Повторим, речь идет о внешне упорядоченных репрезентациях.”[6] Человеческая активность сопряжена с созданием и использованием артефактов (инструментов, орудий) и направлена на производство и воспроизводство средств существования. “Первичные артефакты – это то, что непосредственно используется в процессах такого производства; вторичные артефакты – это то, что применяется для освоения и передачи различные умений или способов практической деятельности. Таким образом, вторичные артефакты представляют собой репрезентации, которые носят подражательный характер. Они – продукт конвенций, отражающих эволюцию различных форм практической деятельности, поэтому они не могут создаваться исключительно на базе «естественного» сходства и подобия. Опосредованный вторичными репрезентациями, мир становится миром-для-нас. И в нем уже заложены объективные предпосылки развития именно человеческой перцепции с ее изменениями, идущими параллельно с изменениями практической деятельности человека.”[7] “Я рассматриваю артефакты (инструменты и языки) в качестве объективаций человеческих потребностей и интенций, т.е. как феномены, уже получившие некоторую когнитивную и аффективную нагрузку. Так, инструменты осмысливаются как нечто, приспособленное для получения желаемого результата. Их создание и использование уже несет в себе интенциональность. Здесь уже можно говорить об осознанной телеологии, воплощенной в использование инструмента. О ее существовании, на мой взгляд, можно говорить именно с того момента, когда у человека возникает необходимость приобретения навыков и умений. Это уже этап эволюции репрезентаций, или символического воплощения, объективации определенных форм практической деятельности в реальных артефактах, что создает базу для культурной эволюции. Объективация интенций человека происходит через инструменты и навыки владения этими инструментами, а также через символическую коммуникацию: язык, искусство, танец, поэзию. Я настаиваю на том, что наша перцептуальная активность опосредована перечисленными выше факторами, которые играют роль фильтров для чисто биологических процессов перцепции. Смотрящий есть всегда смотрящий как: само использование инструмента детерминирует то, как мы видим данный инструмент. Но если мы говорим, что само происхождение перцептуальной системы рассматривается нами как интерактивная адаптация организмов и их потребностей к окружающей среде, то, следовательно, не существует никакой перцептуальной «нейтральности». Внешняя среда всегда является ареной практической активности воспринимающих живых организмов, и эта активность преобразует среду. Таким образом, «окружение» – отнюдь не нейтральный термин, это – то, что преобразуется усилиями живых организмов. В случае человека трансформации окружения осуществляются посредством артефактов. Природа преобразуется не только самым непосредственным образом, т.е. она становится не только культивированной, не только появляются орудия, инструменты, дома, одежда и прочие предметы; природа трансформируется как арена деятельности человека, и лес или река сами становятся артефактами. В них видится источник пищи или опасности, они осмысливаются с помощью репрезентаций их возможных использований. Возьмем пример: охотник слышит хруст ветки или видит внезапный полет птицы. Сам звук или визуальное изображение преобразуется им в артефакт – объект охоты. То, что хрустнувшая ветка воспринимается им вполне определенным образом как сигнал близости объекта его охоты, уже является индикатором охоты как социальной практики, имеющей свои исторические формы. Природа при этом тоже «социализируется», соотносится с определенной формой человеческой деятельности.”[8]

Формы репрезентации (инструменты, умения и навыки их использования, язык и другие символические средства) сами по себе являются условиями нашей перцепции. Привычка смотреть как руководит нашей практической активностью. “В моей схеме «обратной петли» выделяется уровень off-line. Здесь речь идет о том, что формы репрезентаций сами по себе конституируют «мир воображаемой практики». Воображение охоты не есть сама охота: охотник не подвергается опасности, животных не убивают. В этом смысле репетиция реальной охоты происходит в режиме off-line, она может в большей или меньшей степени отвечать реальному событию в плане коллективного участия, выражения радости, агрессии, - всего того, что связывается с охотой. Но все же это будет не актуальное событие охоты, а символическое воплощение ритуала. На основе этого примера мы можем говорить о классе артефактов, которые конституируют относительно автономный «мир», в котором правила, конвенции создают арену для своеобразной свободной игры, игровой активности. Сказанное особенно справедливо, когда конвенции репрезентаций – в искусстве, языке – становятся столь прозрачными, что формальные структуры репрезентаций начинают выступать как первичные, безотносительно к реальным процессам. В подобном случае говорят эстетической перцепции.”[9]

Альтернативный взгляд на источник вышеупомянутой чисто формальной перцептуальной деятельности состоит в том, что человек испытывает потребность в спонтанной игровой активности, которая оттачивает его навыки вне зависимости от текущих потребностей организма. “Связи актуального и возможных, воображаемых миров чрезвычайно важны. Актуальный мир – продукт исторического развития, он – отражение достигнутого уровня социально-исторической практики (технологий, социальной организации). Потенциальные, воображаемые миры могут служить источниками изменений в практической активности людей. Таким образом, перцептуальные альтернативы порождают возможность практических, реальных альтернатив, они являются перцептуальными гипотезами. Я не рассматриваю воображаемые миры как «мечты» или «умозрения», я смотрю на них как на воплощенные репрезентации, или, лучше сказать, альтернативные каноны репрезентаций, воплощенные в актуальных артефактах. Воображение, следовательно, - это одна из форм альтернативной перцептуальной практики, оно принадлежит уровню «off-line» только будучи соотнесенным с исторически актуальными формами перцептуальной практики. Я считаю, что по своему генезису воображаемая практика – актуальное продуцирование репрезентаций, их интериоризация как ментальных артефактов. Такая воображаемая практика относительно автономна, ибо она выходит за рамки непосредственной реальности.”[10]

Избирательность и фокус перцепции, ее связь с потребностями, интенциями, чувствами, когнитивным и теоретическим контекстом – все это говорит о неотделимости перцепции от целой совокупности социальных и индивидуальных отношений, в которых она функционирует. Перцепция, следовательно, - не изолированная форма человеческой активности, это, напротив, такая форма активности, которая вовлечена во все другие формы непосредственной практической деятельности человека. Вследствие тесной интеграции перцепции и практики, формы перцепции изменяются исторически, так же, как и формы практической деятельности. Историческая эпистемология ставит перед собой задачу изучения механизмов изменений перцепции и истории этих изменений. Подобная история человеческой перцепции не может быть абстрактной философией, хотя она и базируется на аналитических научных исследованиях перцептуальных процессов, физиологии перцепции и экспериментальных исследованиях перцепции. Вместе с тем история перцепции нуждается в анализе исторических изменений в социальной практике, «мире» артефактов и форм репрезентаций. В этом смысле история технологии, науки и искусства релевантна указанной предметной области. То же справедливо и в отношении социальной и когнитивной истории человеческой практики, охватывающей убеждения и идеологии, ценностные системы и взгляды на мир – короче, весь социальный мир, весь спектр социальных феноменов, откуда берет начало перцепция и в котором она функционирует. “Культуральные схемы – важные составляющие перцепции, поскольку именно они дают основу конструированию интерсубъективного значения для членов общества,”[11] - отмечает антрополог-когниктивист Бред Шоур. “Культура сопровождает каждый шаг процесса восприятия, с самого начала обеспечивая паттерованный (patterned) материал для перцепции (начиная от формы жилищ, от запахов при приготовлении пищи, или от звуков музыки) и позже — через вербальные и невербальные средства, посредством приложения соответствующей категоризации и реакции на воспринимаемые паттерны,”[12] - пишет антрополог Филипп Бокк.



Перцепция рассматривается Вартофским как культурно обусловленная, более того, как своеобразный культурный артефакт. Они заставляют человека видеть мир как объект деятельности, поскольку наше восприятие заставляет нас видеть только те объекты, на которые так или иначе направлено наше действие или которые связаны с нашими действиями, нашей активностью в мире. Все прочее остается незначимым фоном, который человек не воспринимает дифференцированным образом, не разделяет на отдельные объекты. Этот подход чрезвычайно важен для этнопсихологии, поскольку позволяет понять как складывается картина мира, и более того, интерпретировать в качестве культурных артефактов этнические константы, которые заставляют нас видеть мир определенным, культурно-детерминированным образом.



<<< Психология восприятия >>>



--------------------------------------------------------------------------------

[1] Ibid., р. 189.
[2] Ibid., p. 191.

[3] Ibid., рр. 193 - 194.

[4] Ibid., рр. 195 - 196.

[5] Ibid., рр. 197 - 198.

[6] Ibid., рр. 201 - 202.

[7] Ibid., р. 203.

[8] Ibid., рр. 205 - 206.

[9] Ibid., р. 208.

[10] Ibid., р. 209.

[11] Bradd Shore. Twice-born, Once Conceived: Meaning Construction and Cultural Cognition // American Anthropologist. Vol. 93. No.1. March 1991. Pp. 9-27.
[12] Philip K. Bock. Intraduce. In: Philip K. Bock (ed.) Handbook of Psychological Anthropology. Westport, Connecticut-London; Greenwood Press, 1994, p. xii.