О природе перцепции



Явной, на опыте проверенной очевидностью является то, что перцепция является избирательной; что организация опыта восприятия зависит, отчасти от того, что предвосхищается и что считается за само собой разумеющееся. “Человек действительно очень сильно зависит от определения им ситуации. Можно добавить, что способ, которым он постоянно определяет последовательность ситуации зависит от его организованной перспективы. Перспектива — это упорядоченное мировоззрение, — само собой разумеющиеся представления об установках различных объектов, событий и человеческой природы. Это порядок вещей, содержащихся в памяти и ожидаемых, а также вещей, актуально воспринимаемых, организованная концепция того, что вероятно и что возможно; она конструирует матрицу, через которую личность воспринимает внешнюю среду. Тот факт, что люди имеют такую упорядоченную перспективу, дает им право смотреть на их изменяющийся мир как на относительно стабильный, правильный и предсказуемый. Перспектива — это схема, которая предшествует опыту, определяет и управляет им. Явной, на опыте проверенной очевидностью является то, что перцепция является избирательной; что организация опыта восприятия зависит, отчасти от того, что предвосхищается и что считается за само собой разумеющееся. Суждения, покоящиеся на перспективе, и люди с различными точками зрения определяют идентичные ситуации различно, избирательно реагируя на окружение. Проститутка и рабочий, проходя через трущобы, замечают различные вещи... Любое изменение перспективы — осознание себя впервые в качестве отца, известие для кого-то, что он через несколько месяцев умрет... — ведет к тому, что личность начинает замечать вещи, ранее не замечаемые ею, и видеть тот же самый мир в ином свете. Как утверждал Гете, история постоянно переписывается не потому, что открываются новые факты, а потому, что изменяющиеся перспективы историков приводят к новой подборке информации.”[1]

Перцепция включает акт категоризации. “Исходя из предшествующих и последующих условий, из которых мы делаем наши выводы, мы стимулируем организм некоторым присущим ему импульсом и он отвечает посредством этого импульса на некоторый класс вещей или событий. “Это оранжевое”, утверждает он, или он нажимает на рычаг, на который он “настраивается” нажать, когда объект, который он “воспринимает”, является оранжевым. На основании определенных устанавливаемых или критерийных атрибутов в импульсе, которые мы обычно называем сигналами, хотя их следовало бы назвать ключами, имеет место отборочное помещение импульса в одну категорию идентичности, а не в другую. Категория не нуждается в разработке: “звук”, “осязание”, “боль” — являются также примерами категоризируемых импульсов. Использование сигналов для заключения о категориальной идентичности воспринимаемого объекта есть также свойство перцепции, как и чувствительное вещество, из которого перцепты создаются. Что интересно в природе заключения от сигнала к идентичности в перцепции, так это то, что оно ни в каком отношении не отлично от других видов категориальных заключений, основанных на определении атрибута. Так, в начале очевидно, что одной из принципиальных характеристик восприятия является характеристика познания в общем смысле. Весь перцептуальный опыт является необходимым конечным продуктом процесса категоризации.”[2]

Наша перцепция в значительной степени зависит от предположений, которые мы привносим в любой случай. “Это не “реакция на” стимулы окружения, более правильно может быть описано ее как взаимодействие c окружением. Это означает, что значения и смыслы, которые мы приписываем вещам, символам, людям, событиям, являются значениями и смыслами, которые мы создали посредством нашего прошлого опыта, а не являются присущими “стимулу” как таковому. Так как наш опыт касается целенаправленного поведения, наши перцепции изучаются на основе того, что важно и полезно для нас. Так как ситуации, в которых мы оказываемся редко в точности повторяются, и так как изменение, очевидно, является законом природы и жизни, наша перцепция является в значительной степени делом взвешивания вероятностей, предположений, предчувствий относительно возможной важности или значения того, “что находится вне” и того, какой должна быть наша реакция по отношению к этому, для того чтобы защищать или предохранять себя и свои сатисфакции или увеличивать свои сатисфакции. Этот процесс взвешивания бесчисленных сигналов, включенный почти в любую перцепцию, является, конечно процессом, который мы обычно не осознаем. Поскольку вещи в мире, окружающем нас, — физическом мире и особенно социальном мире — ни в коей мере не являются статичными, не всецело детерминируются и не всегда предсказуемы, опыт для большинства из нас часто имеет некоторый легкий оттенок “беспокойства”, который мы может охарактеризовать как “любопытство”, “сомнение” или “тревожность”, зависящие от обстоятельств. Так мы редко можем иметь 100% уверенность в отношении совершенного соответствия между нашими предположениями относительно опыта, который мы можем иметь, если делаем определенные вещи, и опыта, который мы реально имеем как следствие действия, которое мы совершаем. В попытках минимизировать наше потенциальное отсутствие уверенности относительно любого отдельного случая и увеличить за счет этого наше чувство уверенности относительно эффективности нашего действия на достижение нашей цели, мы строим “постоянства” (constancies) и начинаем рассчитывать на них... В качестве вводного замечания, нужно указать на одну из наиболее важных вещей, которую мы должны усвоить, а именно то, что “постоянство”, которое мы создаем и которое мы обычно описываем посредством некоторого слова, символа или абстрактного понятия, является человеческим созданием, валидность которого может быть проверена и значение которого может быть опытно установлено только на основании некоторого поведения, которое имеет последствия для нас и сигналы для нас о том, какое понятие валидно. Мы создаем эти постоянства посредством атрибутирования определенных последовательных и повторяемых характеристик тому, к чему они относятся, так, что мы можем предполагать с значительной степенью точности о важности и значении различных сенсорных сигналов, которые наталкиваются на нас. Мы делаем это для того, чтобы не было необходимости создавать новые предположения при каждом случае. Эти значения, которые мы создаем об объектах, людях, символах и событиях или об идеях, все в совокупности соединяются для нас в то, что мы можем назвать нашим собственным уникальным “миром реальности”. Этот “мир реальности”, включают наши собственные страхи и надежды, огорчения и вдохновения, наше собственное беспокойство и нашу собственную веру. Так как эти психологические характеристики жизни...также реальны для нас в детерминировании нашего поведения, как стулья, камни, горы... Мне кажется, что все, что приобретает для нас значение на основе нашего собственного личного поведенческого центра является “реальным” в психологическом смысле. То что мы “воспринимаем”, является большей частью нашим собственным созданием и зависит от предположений, которые мы привносим в данную ситуацию. Мы придаем значение и порядок сенсорным столкновениям на основе наших собственных потребностей и целей, и этот процесс отбора является деятельно креативным.”[3]

Лабораторные эксперименты, а также изучение в области мнений и изменения установки демонстрируют тот факт, что главным условием для изменения в нашей перцепции, наших установках или мнениях является фрустрация, испытанная при осуществлении наших целей, потому что мы действовали на основе предположений, которые оказались “неверными”. “Из этого ясно, что “интеллектуального”, “рационального” или “логического” понимания ситуации ни в коем случае не достаточно для изменения перцепции. Поскольку одной из выдающихся характеристик человека, как часто говорят, является его изумительная способность к обучению, мне кажется, что равно выдающейся характеристикой человека является его способность “не научаться”, которая, я думаю, не противоречит первой. Поскольку человек не вполне есть существо привычки, он имеет счастливую способность отбрасывать то, что больше для него не полезно.”[4]

Воздействие культуры и общества на познание явилось точкой совпадения для многих различных интересов. Становится уже трюизмом говорить, что социальная и культурная предпосылки индивида формируют его поведение и опыт многими способами. “Точку перехода от перцепции к таким когнитивным деятельностям как выведение, категоризация или суждение, всегда трудно было специфицировать. Это континуум, который не имеет резкой сегментации. В его средних областях, попытки ясно отделить перцептуальное от не перцептуального не имели успеха, роль заключения и категоризации все более и более рассматривается в последние годы как центрально важная в перцептуальных деятельностях... Термин “перцепция” может быть так расширен, что, в конце концов его можно привести к представлению о социальных и культурных детерминантах любого знания о мире. Эта потребность не только не ограничивается культурами, которые отличаются в своих представлениях о космосе и времени, но также может быть распространена на субкультурные различия.”[5]

Это хорошо демонстрирурую кросс-культурные исследования. “Культура” в абстракции не может быть слишком удачным понятием в исследовании поведенческих сходств или различий в различных группах человеческих существ. Без спецификации независимых переменных как не могут быть сделаны обобщения, так не может быть интерпретировано поведение. Например, хорошо известно, что эскимосы и лапландцы имеют больше слов для разнообразного описания снега, чем англичане. Следствия ошибки, касающейся снега, для эскимоса более явные, чем для англичанина. Если известно, что англичане имеют склонность лучше распознавать те цвета, для которые придумано название, то связь между эффективностью и функциональной выпуклостью цветовых различий будет гораздо менее прямой, гораздо более опосредствованной через язык, чем в случае с эскимосами и снегом.”[6]

Некоторые аспекты перцепции различаются таким образом, который связывает их предсказyемым образом с культурными контекстами. Очевидно, что в некоторых случаях физическая экология окружения и условия выживания, с ней связанные, являются ответственными за некоторые изменения в человеческой перцепции. Это относилось к тому что сказано выше о снеге и эскимосах и может быть определено как “функциональная акцентированность”. В других случаях визуальное окружение приобретает различные свойства, обязанные в большой степени с собственной человеческой деятельности. “И наконец — и возможно это наиболее важное из этих культурных различий — перцептуальные интерпретации систем обозначения не являются “данными”; они должны укореняться в соответствующем прошлом опыте. Это указывает на трудности, которые могут встретиться при знакомстве с системами образования, использующими не сходные системы обозначения в новых культурных контекстах. Кажется, что наиболее важной приоритетной задачей в этой области, и по причинам теоретическим и практическим, является не просто подтверждать существование культурных различий в перцептуальных ответах. Прежде всего необходимо концентрировать внимание на дополнительном измерении сравнения, изучении перцептуального развития.”[7] Этот вывод близок к той теории, которую развивает М. Вартовский и которую мы рассмотрели выше.

“Любое человеческое сущетво вырастает с определенными культурно обусловленными представлениями о мире и о его людях. Мы никогда не можем быть свободны от подобного рода культурного багажа; лучшее, что мы можем сделать — это признать, что это так. Мы носим его с собой повсюду, и он по-своему окрашивает способ нашего восприятия какой-нибудь ситуации. Та часть людей, которая пытается утвердить господство на другими людьми — не является исключением. Они подходят к каждой ситуации со своими идеями о том, как устроен мир, и о людях, которые в нем живут. Эти идеи живучи и постоянны (устойчивы), не смотря на очевидность противоположного.”[8]

Перцепция, как и языковое восприятие, является интерактивным процессом. Информация поступает к нам от наших органов чувств, и она направляет поиск соответствующих схем интерпретации входящих данных. “Зачастую отдельные части объекта могут быть определены лишь в контексте целого. В свою очередь целое не может быть определено безотносительно к его частям. Интерпретация целого и его компонентов должна происходить комплексно. Утверждение, что мы опознаем отдельные элементы, а затем складываем из них целое, неверно в принципе. Скорее, различные очертания линий наводят на мысль, но ни в коем случае не определяют, интерпретацию целого. На нижнем уровне могут актуализироваться схемы “нос” и “глаз”, которые в свою очередь активизируют схему более высокого уровня - “лицо”. Последняя приводит в действие схемы всех частей лица. Аналогичные процессы имеют место и при чтении. Известно, что цепочка букв, составляющая слово, распознается значительно легче, чем произвольная цепочка. Причина, вероятно, в том, что для слов у нас имеются схемы, а для произвольных комбинаций букв – нет. Так же как схема “нос” «вытягивает за собой» схему “губы” посредством схемы “лицо”, появление одной буквы порождает ожидания относительно последующих букв и слова в целом. Если первая буква - T, а третья – E, ожидается, что второй будет H, т.к. у нас есть THE-схема. Количество схем разных слов отличает эрудированного читателя от менее эрудированного.”[9]

Иногда схемы могут затруднять восприятие, как было показано Брунером и Поттером. В их эксперименте испытуемым предъявлялись слайды знакомых объектов, но с расплывчатым изображением. Затем изображение медленно вводилось в фокус. На каждом шаге испытуемые должны были сообщать о своих догадках относительно того, что изображено. В этих условиях испытуемые продолжали неправильно идентифицировать объекты значительно дольше тех «наивных» участников эксперимента, кому предъявлялись более четкие изображения на слайдах. Им потребовалось больше времени, чтобы опровергнуть свои первоначальные гипотезы.[10]



Перцепция - это не реакция на стимулы внешнего окружения, более правильно может быть описано ее как взаимодействие c окружением. Это означает, что значения и смыслы, которые мы приписываем вещам, символам, людям, событиям, являются значениями и смыслами, которые мы создали посредством нашего прошлого опыта, обусловленного культурой, а не являются присущими “стимулу” как таковому. Такова точка зрения большинства современных психологов восприятия. Она позволяет нам обосновать ряд центральных положений этнопсихологии, которая рассматривает картину мира не как “буквальное отражение” объективности, а как результат восприятия внешних объектов через призму этнических констант, как результат процесса трансфера: наложения бессознательных комплексов на реальный объект.



<<< Психология восприятия



--------------------------------------------------------------------------------

[1] Shibutani, Tamotsu. Reference Groups as perspectives. In: Hollander, Edwin P., and Raymond G. Hunt (eds.) Classic Contribution to Social Psychology. New York: Oxford University Press/London: Toronto, 1972, р. 63.

[2] Bruner, Jerome S. On perceptual readiness. In: Hollander, Edwin P., and Raymond G. Hunt (eds.) Classic Contribution to Social Psychology. New York: Oxford University Press/London: Toronto, 1972, pp. 124 - 125.

[3] Cantril, Hadley. Perception and Interpersonal Relations. In: Hollander, Edwin P., and Raymond G. Hunt (eds.) Classic Contribution to Social Psychology. New York: Oxford University Press/London: Toronto, 1972, pp. 130 - 131.

[4] Ibid., рр. 135 - 136.

[5] Tajfel, Henri. Social and Cultural Factors in Perception. In: G. Lindzey, E. Aronson (eds.) The Handbook of Sotial Psuchology. Reading, Mass, Menlo Pork, Calif., L.: 1969, vol. 4, р. 317, 319.

[6] Ibid., р. 360.

[7] Ibid., р. 379.

[8] A. P. Rouce. Tthnic Identity. Strategies of Deversity. Bloomington: Indiana University Press, 1982, р. 63.

[9] D. E. Rumelhart. Schemata: the Building Blocks of Cognition. In: Rand J. Spiro, B. C. Bruce, W. F. Brewer (Eds.), Theoretical Issues in Reading Comprehension. Perspectives from Cognitive Psychology, Linguistics, Artificial Intelligence, and Education. Hillsdale, N.J.: Lawrence Erlbaum Associates Publishers, 1980, p. 46.

[10] Bruner, J.S., Potter, M.C. Interference in visual recognition. Science, 1964, № 144, рр. 424-425.