КАК СОЗДАВАЛСЯ ПСИХОЛОГИЧЕСКИЙ ИНСТИТУТ



Н.А. Рыбников




Первые годы его работы (1907-1922)



I



Историю отечественной психологии за последние десятилетия нельзя трактовать вне работы Психологического института, его основных сотрудников. Но чтобы можно было уяснить роль института в развитии отечественной психологии, необходимо было подобрать и систематизировать имеющиеся материалы. Следует отметить, что лишь с 1944 г., с момента вхождения в систему АПН[1], институт организовал сбор архивных данных. До того времени архивная работа не велась, а то немногое, что сохранялось, погибло в связи с военными событиями, эвакуацией института в Ашхабад и Свердловск. Вот почему документация различных моментов жизни института представлена неодинаково полно. Многое приходилось восстанавливать по воспоминаниям, обращаться к памяти тех, кто был свидетелем или участником того или иного этапа работы института. Многое же предстоит еще восполнить дальнейшим изучением архивных материалов.



II



Возникший в первые десятилетия текущего столетия Московский Психологический институт не был у нас первым психологическим центром, где проводилась опытная работа по психологии. Еще раньше его создании в России возникло несколько лабораторий и кабинетов, где так или иначе велось опытное изучение вопросов психологии. Правда, работа большинства этих ячеек была очень узкой по своему масштабу, гораздо более узкой, чем это имело место в отношении Института психологии. Да и длительность существования этих ячеек была в большинстве случаев очень кратковременной. Вот почему результаты работы этих ячеек были очень скромными.

Московский Психологический институт был создан по частной инициативе, на частные средства. Министерство просвещения никак не стимулировало его создание. Роль министерства сводилась к регистрации совершившегося факта и утверждению положения о Психологическом институте (апрель 1912 г.).

Согласно этому положению, институт признавался учено-учебным учреждением Московского университета. Его основная задача — научная разработка вопросов психологии и распространение знаний в этой области. В институте могли читаться лекции и вестись практические занятия, семинары и т. п. со студентами, лицами, оставленными при университете, и другими учащимися Московского университета по предметам, касающимся ведения института. Психологический институт находился в ведении историко-филологического факультета Московского университета. Директором Психологического института должен был состоять профессор философии, преподающий психологию.

Допустив создание института, министерство ряд лет отказывало в оплате труда персонала института. Достаточно, сказать, что первые годы своего существования



7



институт пользовался бесплатным трудом лаборантов и ассистентов. Лишь после Октября эта сторона дела была полностью урегулирована. А со времени включения института в систему АПН в нем были созданы исключительно благоприятные условия для развития научной работы по психологии. Если в первые годы существования института его штат состоял из двух-трех человек, то теперь он располагает штатом около 100 человек, причем в его составе работают почти все наиболее квалифицированные психологи Москвы. Так вырос институт, превратившийся из скромного вспомогательного учреждения при МГУ в основной центр психологической работы страны.



III



Несомненно, что самый факт организации Психологического института был заметным продвижением в деле пропаганды опытных методов работы в области психологии. Стоит вспомнить, как незадолго до этого московские психологи встретили в штыки экспериментальную работу Н.Н. Ланге, как вообще московские психологи конца прошлого столетия относились к роли опыта в психологии. Особенно агрессивно был настроен проф. Л.М. Лопатин, возглавлявший тогда кафедру философии. Он подчеркивал мысль, что роль эксперимента очень ограничена и что при современном его состоянии эксперимент едва ли «может заменить столь часто и несправедливо осуждаемый метод психологической интроспекции».

Сходных взглядов придерживался и проф. Г.И. Челпанов, по мнению которого решающая роль принадлежит самонаблюдению.

Эта близость взглядов московских психологов и киевского профессора Г.И. Челпанова и была одной из причин того, что именно он, проф. Г.И. Челпанов, был приглашен на освободившуюся после смерти проф. Н.Я. Грота кафедру философии в МГУ. Одним из условий своего приглашения Г.И. Челпанов поставил требование — создание психологической лаборатории.

Состояние психологии в начале XX в. выдвигало требование создания опытных баз, без которых не мыслилась научная разработка психологической науки. За несколько лет до приезда в Москву Г.И. Челпанова приват-доцент А.С. Белкин сделал попытку создать психологическую лабораторию при историко-филологическом факультете Московского университета (в 1904 г.). Но эта попытка не увенчалась успехом. А.С. Белкин не обладал необходимыми организационными способностями, настойчивостью и последовательностью в достижении поставленной цели. Эти качества были присущи Г.И. Челпанову, который был выдающимся педагогом-организатором, сумевшим сплотить вокруг себя коллектив молодых сотрудников, с помощью которых ему удалось наладить опытную работу по психологии, создать Психологический институт.



IV



Созданию самого института предшествовала организация психологической лаборатории, той базы, на которой вырос институт. Работа этой лаборатории началась с осени 1907 г. и продолжалась до 1912 г., когда фактически был создан институт. Под лабораторию была отведена небольшая аудитория, разгороженная на три комнаты: кабинет заведующего, читальня, лаборатория. Помимо лабораторных занятий был организован семинар. Организация семинара носила для того времени не совсем обычный характер. Темы намечались в начале года; доклады, принятые к прочтению, выставлялись заранее, заранее намечались и оппоненты. Каждый год выдвигалась определенная проблема, вокруг которой и развертывалась работа в течение года. Первый год работа велась по психофизической проблеме, второй год — по предмету психологии, дальше шли проблема личности, психология мышления, функциональная психология, психология внимания и т.д.

В семинар принимались студенты после предварительного испытания (психология, немецкий язык, представление реферата).



8



V



Одновременно с занятиями в семинаре начались работы по освоению психологической аппаратуры.

Каждый участник этих первых работ делал доклад, в котором должен был показать хорошее знание определенной аппаратуры, техники и методики эксперимента. Таким образом, был накоплен материал, достаточный для обобщения, который был оформлен в виде литографированного курса «Введение в экспериментальную психологию». Книга выходила несколькими изданиями и сыграла заметную роль в пропаганде опытных методов исследования. Последующие руководства в этой области отправлялись от этой книги. Она служила основным пособием при проведении практикума по экспериментальной психологии. Организация этого практикума в течение ряда лет также была довольно своеобразная. Обычно в практикум принимались 18 человек, которые разбивались на шесть групп. Каждая группа изучала один и тот же аппарат, с помощью которого должна быть решена одна и та же экспериментальная задача, заранее сформулированная руководителем, причем рекомендовалось предварительно ознакомиться с соответствующей главой из пособия. В процессе решения каждый участник занятий должен был меняться ролями, последовательно быть экспериментатором, протоколистом, испытуемым. Протокол просматривался руководителем.



VI-VII



Лишь после такой предварительной подготовки студент допускался к самостоятельной опытной работе. Но и здесь тема для исследования давалась не сразу. Начинающему предлагалось повторить чью-нибудь экспериментальную работу, причем перечень этих работ был указан. Как правило, это были работы, вышедшие из школы Вундта. Но отправляясь от данных уже проведенных исследований, большинство начинающих экспериментаторов в процессе работы далеко отходили от оригиналов. Так, К.Н. Корнилов, отправляясь от исследования, проведенного К. Ланге, сделал попытку выяснить природу простой реакции, уточнить, в какой мере типичные формы простой реакции определяются направлением внимания. В итоге проведенного исследования К.Н. Корнилов пришел к выводу, что обе основные формы реакции являются однородными и что индивидуальные отличия в реагировании стоят в связи с темпераментом испытуемого.

Вместе с тем удалось установить, что выяснение хронометрической стороны реакции совершенно недостаточно для характеристики процесса реакции в целом. Необходимо исследовать и силу реакции. С этой целью К.Н. Корнилов использовал сконструированный им аппарат динамоскоп. Первые результаты исследования были изложены им в статье «Динамометрический метод исследования реакции». В дальнейшем последовал целый ряд работ, обобщенных позднее в книге К.Н. Корнилова «Учение о реакциях человека».

Вопросам психологии памяти посвящено было исследование, проведенное Н.А. Рыбниковым. И он в своих опытах отправлялся от работы Рейтера, вышедшей из лаборатории В.Вундта. Но в процессе работы в корне изменились направление, - методика и содержание исследования, была дана новая трактовка психологии запоминания. И это первое опытное изучение психологии памяти было исходным пунктом для дальнейшей многолетней работы в этой области.

Индивидуальные особенности памяти изучал В.М. Экземплярский («Материалы к вопросу о типах представления»).

Вопросы психологии эмоций были предметом изучения в исследовании А.А. Каэласа. Подвергнув проверке работу Алексиева, автор пришел к выводу, совершенно расходящемуся с господствующими взглядами, в частности, с трехмерной теорией В.Вундта. По данным А.А. Каэласа, перемены пульса не находятся в прямой связи с эмоциями, в них отражаются лишь наличные при чувствованиях волевые состояния.

Работа Б.Н. Северного («Экспериментальное исследование сравнения») ставила



9



целью выяснить, из каких моментов складывается процесс сравнения.

Процесс абстракции изучал В.Е. Смирнов, оформивший итоги исследования в статье «Экспериментальное исследование процесса абстракции».

Таковы некоторые работы, проведенные в первые годы существования лаборатории и института. Они были опубликованы в первых трудах института. Эти работы продолжали традиции школы Вундта, стояли на позициях эмпирической психологии. Молодежь в этих первых работах уделяла много внимания методам исследования, стремилась поставить исследование на уровень тогдашней экспериментальной психологии, наметить пути дальнейшего изучения выдвинутых для исследования вопросов. Недаром в итоге своей работы Б.Н. Северный пришел к выводам, очень близким к позиции Вюрцбургской школы. Уже в первых работах наметилось заметное расхождение в установках работников института: в одних подчеркивалась необходимость объективных показателей, другие базировались лишь на данных самонаблюдения. Это расхождение становилось все более заметным по мере дальнейшего развертывания работы и уточнения принципиальных позиций сотрудников. Но все время рос объем работы, количество разрабатываемых тем. Если в первые годы велась разработка трех-четырех тем, то в 1914/1915 г.— разработка уже 20 тем; 6 из них можно отнести к вопросам методического характера, б—к психологии мышления, 5 — ощущения и восприятия, 3 — к психологии воли.

Далеко не все стоявшие в плане темы были доведены до конца, но некоторые выросли до размеров больших исследований; на основе этих материалов были написаны ценные монографии. Такова, например, работа К.Н. Корнилова «Учение о реакциях человека», таковы работы Н.Ф. Добрынина, который начиная с 1913/1914 г. непрерывно вел работу по изучению внимания. В течение долгого времени С.В. Кравков изучал вопросы ощущения и восприятия, а А.А. Смирнов и Н.А. Рыбников – психологии памяти и т.д.

Стоит отметить, что в этих первых экспериментальных работах института совершенно отсутствовали работы по детской и педагогической психологии. Руководство сознательно отводило эти темы. Больше того, оно возражало против такой увязки лабораторной работы с запросами педагогики. Когда некоторые из членов института сделали попытку такой увязки, это вызвало противодействие со стороны руководства. Такова, например, резко отрицательная рецензия Г.И. Челпанова на работы Н.А. Рыбникова «Деревенский школьник» и «Идеалы гимназисток».

Правда, это имело и свою положительную сторону. Не будучи в состоянии развернуть эту работу в институте, сотрудники создавали новые ячейки-лаборатории, где проводили работу по детской и педагогической психолонии. Так постепенно отпочковывались лаборатории при Московском Учительском доме (Н.А. Рыбников), при Московском педагогическом собрании (А.А. Каэлас), при Московском отдле народного образования (Е.В. Гурьянов), при Институте дошкольного воспитания (К.Н. Корнилов) и др. Впоследствии такие ячейки создавались не только в Москве, но и на периферии, где в качестве руководителей работы выступали лица, получившие подготовку в Психологическом институте.





Начало борьбы за марксистскую психологию (1923-1931)



И до Октябрьской революции уже намечались разногласия во взглядах сотрудников по принципиальным вопросам психологии. Революция сильно обострила эти противоречия, вызвала ожесточенную борьбу против идеализма в психологии. Знамя этой борьбы поднял и твердо отстаивал К.Н. Корнилов (тогда приват-доцент Московского университета), который работал в институте с момента его основания. Отражение этой борьбы можно видеть в ряде статей



10



и заметок, относящихся к этому периоду.

Начавшаяся в стенах института борьба была скоро перенесена на более широкую арену, в аудитории съездов. Уже на первом Всероссийском съезде по психоневрологии началась открытая борьба между сторонниками новой материалистической и старой идеалистической психологии. Основной доклад делал проф. К.Н. Корнилов. В его докладе «Современная психология и марксизм» четко прозвучал лозунг: психология должна строиться на основе диалектического материализма. Это положение встретило со стороны приверженцев старых взглядов резкое сопротивление как на самом съезде, так и за пределами его. Достаточно сказать, что Г.И. Челпанов опубликовал пять полемических брошюр, задачей которых была защита своих старых идеалистических взглядов.

Начатая на первом съезде борьба за материалистическую психологию, возглавляемая К.Н. Корниловым и его сторонниками, продолжалась и на последующих съездах. Но уже на втором съезде эта борьба велась при ином соотношении сил, поскольку все время в институте увеличивалось число сторонников материалистической психологии.

В 1923 г. во главе Психологического института становится руководитель борьбы за марксистскую психологию К.Н. Корнилов. В состав сотрудников института вошли новые лица, разделявшие взгляды К.Н. Корнилова на задачи психологии на данном этапе.

Вступив в борьбу со школой Челпанова и отмежевавшись от рефлексологических тенденций ликвидировать психологию, К.Н. Корнилов сделал попытку построения марксистской психологии на основе диалектического материализма.

Собранный К.Н. Корниловым огромный экспериментальный материал был использован для ряда теоретических выводов, а также некоторых положений, направленных на удовлетворение запросов практики. В некоторые годы (1928— 1931) институт делал попытку сосредоточить основную работу вокруг тем, имевших существенное значение для социалистического строительства. Таковы, например, темы «Психология московского коренного рабочего», «Организация дня отдыха», «Вопросы ликвидации неграмотности и психология» и др.



IX



Большое место в работах этого периода было уделено теории, перестройке психологии на принципах диалектического материализма, как он тогда понимался. В сборниках «Психология и марксизм», «Современная психология и марксизм», «Проблемы современной психологии» был опубликован ряд работ, пытавшихся дать принципиальное обоснование всей линии работ института.

Развертывание опытной работы потребовало большого внимания к методам психологического исследования. Эти поиски новых методов опытного исследования нашли свое отражение в целом ряде статей, заметок, докладов и т. д.

Наряду с работой по теории психологии, ее перестройке на новых основах, шла работа по перестройке пособий и руководств по психологии. Был издан «Практикум по экспериментальной психологии», вышедший под ред. К.Н. Корнилова (1927). В составлении пособия принимали участие В.А. Артемов, Н.А. Бернштейн, Н.Ф. Добрынин, А.Р. Лурия. Одновременно было выпущено и другое пособие для высшей школы «Психологическая хрестоматия» (1927).

Особенно необходимо было дать учебник, где бы материал излагался с точки зрения диалектического материализма. Такой учебник, составленный К.Н. Корниловым, вышел в 1928 г. и долгое время был единственным пособием, которое рекомендовалось при прохождении психологии в вузах.

Другое пособие «Введение в психологию» (1929) было составлено Н.Ф. Добрыниным.

С 1924 г. Психологический институт вошел в качестве самостоятельного учреждения во Всероссийскую ассоциацию научно-исследовательских институтов общественных наук (РАНИОН). С этого момента он стал именоваться «Московский Государственный институт экспериментальной психологии». Это наименование удержалось за ним до 1932 г.



11



Х



Перестройка содержания и методов науки обусловила и перестройку структуры института. Начиная с 1924 г. в составе института стали работать шесть секций: общей психологии, детской психологии, социальной психологии, прикладной психологии, поведения животных, психопатологии. Каждая секция имела основную стержневую тему, вокруг которой и группировалась работа. Секция общей психологии, наряду с разработкой теории марксистской психологии, много внимания уделяла изучению различных видов реакций. Так, А.Н. Леонтьев имел тему «О торможении ассоциативных реакций», Д.Н. Богоявленский — «Исследование цепных реакций», П.С .Любимов — «Исследование формы движения при реакции» и т.д.

Секция детской психологии уделяла преимущественное внимание изучению речи ребенка, секция прикладной психологии — проблеме упражнения, секция сравнительной психологии — проблеме образования навыка и т. д.

Такая концентрация работы вокруг стержневых тем нашла отражение в печатной продукции института. За этот период (1924—1930) был опубликован ряд исследований, посвященных разработке теории новой психологии, равно как и экспериментальным исследованиям, проведенным на основе этой теоретической базы. Первый сборник «Психология и марксизм» ставил целью дать принципиальное обоснование всей линии работ института. Сборник начинается статьей К.Н. Корнилова, где дается краткое изложение той трактовки предмета и задач марксистской психологии, как она тогда понималась.



XI



Помимо выпуска сборников своих трудов в 1928 г. Институт психологии начинал выпускать журнал «Психология», который выходил до 1932 г. Хотя журнал должен был быть органом всесоюзного характера, но по сути дела в нем принимали наиболее активное участие сотрудники института. Достаточно сказать, что редактором (до 1931 г.) был директор института К.Н. Корнилов, членами редакционного комитета — заведующие отделами.

В редакционной статье отмечалось, что задача, стоящая перед советскими психологами, состоит в построении марксистской психологии.



ИЗ АВТОБИОГРАФИИ Н. А. РЫБНИКОВА - ОДНОГО ИЗ ПЕРВЫХ СОТРУДНИКОВ ПСИХОЛОГИЧЕСКОГО ИНСТИТУТА 2



На протяжении истекших 35 лет мне пришлось участвовать в создании в налаживании целого ряда психологических ячеек. Больше всего времени и энергии было уделено созданию Психологического института. Обычно его создание связывается с именем Г.И. Челпанова. Так это и есть на самом деле.

Это был талантливый режиссер, умевший великолепно дирижировать созданным им оркестром. А подбирать людей, побудить их к работе, создать дружный коллектив — все это ему удавалось великолепно. Педагог и организатор он был исключительный. Приехав из Киева во второй половине 1907 г., он с сентября начал организовывать лабораторию. Помещалась она в трех комнатах нового здания Московского университета, с левой стороны от входа, окнами к памятнику М. В. Ломоносову. В течение пяти лет в этом помещении я, что



12



называется, и дневал, и ночевал. Первая комната — библиотека, где можно было почитать, позаниматься. Там выставлялись очередные доклады, тезисы. Рядом, в большой комнате, помещалась лаборатория, где было несколько столов с аппаратурными установками. Здесь-то и велись опытные работы, причем график их был составлен так, чтобы участники не мешали друг другу. В дальней комнате находился кабинет самого Г.И. Челпанова, который бывал там почти все время, если не читал лекций. Заседания семинара и доклады по экспериментальной психологии происходили в лаборатории. В семинаре участвовало около 20 человек, прошедших соответствующие испытания, по экспериментальной психологии работали не все. Кроме меня и К.Н. Корнилова, с которых надо начинать плеяду челпановских учеников-экспериментаторов, надо назвать еще кое-кого.

Г.И. Челпанов из Киева привез двух своих учеников — П.П. Блонского и Мезько. Но Блонский не стал экспериментатором, а Мезько куда-то пропал, о нем потом ничего не приходилось слышать. Затем в лаборатории стали работать А.А. Каэлас, В.Е. Смирнов, Н.П. Тутышкин, Балабанов, К.Е. Фридрих, Гордеев, В.М. Экземплярский и Б.Н. Северный. Эта группа могла уже опереться на то, что было сделано нами. С некоторыми из этой группы и теми, кто пришел в лабораторию позднее, установились дружеские связи, поддерживаемые и после окончания университета. Сюда надо отнести (кроме К.Н. Корнилова) Н.П. Тутышкина, В.Е. Смирнова, К.Н. Соколова, В.П. Бобынина, Розевака и др. Собирались и затрагивали психологические темы не только на официальных семинарах, но и в дружеской компании за чашкой чая. Чаще всего собирались у меня. Памятно собрание, на котором К.Н. Корнилов впервые поведал о своих реактологических установках. Делились результатами своей работы, соображениями о планах и т. д.

... Всю работу черновую (и не только черновую) пришлось взять на себя мне и К.Н. Корнилову. У Г.И. Челпанова была общая идея создания института, уточненная после его поездки в Европу и Америку. Но приехав в Москву и начав создавать психологическую лабораторию, он далеко еще не осознал, во что все это выльется. Не всегда он был знаком с психологической аппаратурой, особенно с методикой лабораторного эксперимента. Эту работу нам с К.Н. Корниловым пришлось взять на себя, прибегая в отношении техники к служителю Губареву, к помощи сводных руководств В.Вундта («Основы психологии»), Э.Титченера и др. Это разгадывание тайны аппарата (один хроноскоп чего стоит!), особенности методики его использования отнимали у нас много времени и сил, но это было необходимо для того, чтобы пустить в ход лабораторию, позднее превратившуюся в институт. Хотя основную работу я вел по памяти, но для целей овладения «тайной» аппаратов и методики мне пришлось проработать и осязание, и зрение, и внимание — целый ряд разделов экспериментальной психологии. Овладевши аппаратами и методикой, я докладывал результаты на заседании семинария. Таким образом, последовательно были проработаны все разделы экспериментальной психологии. Эти разделы позднее вошли в курс экспериментальной психологии Г.И. Челпанова, где он почему-то умолчал о моей роли и роли других товарищей, беззаветно отдававших свой энтузиазм, время, труд, изобретательность на создание лаборатории института. Правда, первый литографический курс экспериментальной психологии было поручено редактировать мне. Это курс, читанный Г.И. Челпановым в 1909/10 г. С его обработкой и подготовкой к печати, особенно подбором и исполнением рисунков, пришлось много потрудиться.

Значительно позднее (1933 г.) Г.И. Челпанов писал: «Настоящим удостоверяю, что Н.А. Рыбников, будучи студентом 3-го курса 1-го МГУ, с осени 1908 г. фактически выполнял обязанности лаборанта при кафедре психологии 1-го МГУ. Н.А. Рыбников редактировал курс психологии, читанный в 1908 г. и изданный в 1909—10 г. Н.А. Рыбников редактировал курс экспериментальной психологии, читанный в 1909 г. Н.А. Рыбников принимает активное участие в работе организующейся лаборатории

13



при 1-ом МГУ, прорабатывает и докладывает ряд тем в заседаниях лаборатории, подготовляет для лекций по психологии аппаратуру, проводит на лекциях показательные эксперименты, руководит практическими занятиями вновь принятых студентов.

В 1908 г. психологическая лаборатория не имела штатных ассистентов. Своим многосторонним участием в качестве добровольного ассистента в организации научной работы Н.А. Рыбников, имевший уже тогда высокую научную квалификацию, оказал огромную услугу исследовательской работе по экспериментальной психологии при МГУ».

В течение пяти лет работая в лаборатории, я неплохо освоил технику и методику экспериментальной психологии. Хотя основной моей темой была память, но я последовательно брал и остальные темы. Помню, что дольше других задержался на осязании, бинокулярном зрении. Вот почему, когда в 1913 г. мы переезжали во вновь отстроенное здание Психологического института, я считал, что в основном своей специальностью (экспериментальной психологией) я овладел. И в новом здании я продолжал свою работу по психологии памяти, но уже не с тем подъемом, как раньше. Вообще говоря, этот переход в новое помещение, привлечение новых многолюдных кадров, выдвижение Г.И. Челпановым своих правоверных учеников (Б.Н. Северного и В.М. Экземплярского) — все это повело к потере той близости и исключительности, которые имели место в старой маленькой лаборатории. Кроме того, у меня появились новые интересы (педагогическая психология), которые не только не находили поддержки у руководителя, но даже наоборот — он их осуждал. Да кроме того, я ему уже не был так нужен, ибо выросла нами же подготовленная смена. Правда, официально я занимал должность старшего ассистента, имел отдельный кабинет, но мне Г.И. Челпанов подбросил мастерскую и отчетность по институту, ссылаясь на то, что я знаю бухгалтерию. А это было очень мало интересным. Он пытался даже отослать меня в Киев к Зеньковскому. Вот почему я постепенно отходил от института, душой был в Педагогическом музее Учительского дома, где велась живая и для меня более интересная работа. А в связи с реорганизацией института Г.И. Челпанов объявил конкурс, предложил и мне подать на него заявление. Мне показалось это обидным, ибо мое участие и моя работа по созданию Психологического института, где я десять лет работал бесплатно, были на виду. Я на конкурс не подал, не стал читать и пробной лекции, чтобы получить звание доцента, и ушел из института и университета.

Таким образом, первый период моей деятельности в Психологическом институте охватывает целых десять-двенадцать лет (1908—1920). Это период роста, овладения специальностью, большой организационной и педагогической работы. Исследовательская работа велась по линии изучения памяти — именно в этот период добыты основные и наиболее ценные результаты. Но в период бурного строительства и творчества вести академическую работу под крылышком Г.И. Челпанова мне было трудно и поэтому я предпочел от нее отойти.

На сей раз инициатива создания нового центра исходила сверху. Отдел трудовой школы Наркомпроса в лице В.Н. Шульгина обратился к ряду лиц с предложением организовать центр, который обслуживал бы запросы Отдела в отношении научного обоснования приемов и методов работы с детьми. 20 июля 1920 г. состоялась первое организационное собрание будущего института, на котором присутствовали Шульгин, Булак, Российский, Орлов и Рыбников. Было решено организовать Педологический институт, и эту организацию поручили мне. Институт должен быть организован в составе секций: психологической (Рыбников), антропологической (Бунин), медицинской (Российский) и педагогической (Соловьев).

Так начался новый — третий период моей организационной деятельности — целых десять лет (1920—1930) связано с работой этого института. Задача, стоявшая передо мною, была очень сложная, ибо не было ничего — даже помещения. Сначала отвели маленькую комнатушку (№ 13) в самом Наркомпросе (на Крымской площади). В этой комнате

14



начал хозяйничать К.И. Соколов, а скоро ему компанию составил Правоторов. Однако скоро нас из недр Наркомпроса выбросили, дали большущий сарай в Воспитательном Доме, на Солянке. Но там было так неуютно и необжито, что не хотелось ничего делать. Начали вновь искать помещение. Благодаря оборотливости Конрада — лица, никакого отношения к институту не имевшего, но умевшего предложить коменданту пуд пшена и литр спирта,— институт получил неплохой особняк на Малой Бронной, где и помещался целых три года, затем переехали на Арбат, а с Арбата — в помещение Политехнического музея в связи со слиянием с Институтом методов школьной работы. Постоянные поиски помещения, переезды, частые инспекторские налеты и ревизии, нечеткости профиля института и т. д.— все это требовало огромнейшей организационной работы, особенно в период самостоятельного бытия Педологического института. Она несколько ослабела, когда институт слился с ИМШР, став одним из отделов последнего. Это произошло в 1925 г., и пять лет я работал под крылышком директора Шульгина. Всего сложнее было с кадрами — совсем не было подходящих людей, в большинстве случаев это были люди, работавшие раньше в других областях. Так, когда я потребовал от философа А.Ф.Лосева годовую продукцию, он принес мне свою работу об идеях Платона. А И.П. Четвериков, так тот и этого не дал, отделывался разговорами вокруг и около.

Неясность профиля, слабая спаянность коллектива, пестрота его состава, отсутствие у него единства в установках — все это создавало большую напряженность во взаимоотношениях с Главнаукой, которой были подчинены научно-исследовательские учреждения. Всю тяжесть этой неувязки мне как директору института приходилось испытывать на себе. Эта напряженная организационная работа возросла в связи с открытием педагогических курсов, выработкой плана, подбором лекторов. Хотя для заведования курсами был приглашен Н.Н.Дьяков, но большая доля хлопот и ответственности ложилась на меня как директора. Вот почему я не очень жалел, когда нас превратили в отдел и отдали в подчинение Шульгину. В качестве отдела мы работали до 1930 г., когда ИМШР переименовали в Институт марксистско-ленинской педагогики, в котором не нашлось места для нашей науки.

В 1924 г. Психологический институт предложил мне вернуться в качестве заведующего секцией детской психологии. К этому времени состав института сильно изменился. Возглавлял его К.Н. Корнилов, ученым секретарем был сначала Франкфурт, а позднее И.Д. Сапир, оба они имели большой вес, так что трудно было сказать, они ли при Корнилове состояли, или Корнилов при них. К.Н. Корнилов стремился собрать все психологически значимое, мало считаясь с отношением к нему приглашаемых им лиц. Из молодежи в это время образовалась спаянная группа, в которую входили А.Р. Лурия, Л.С. Выготский, В.А. Артемов и Н.Ф. Добрынин. Они составляли «Практикум», «Хрестоматию», были активными сторонниками корниловской реактологии. Это направление бихевиоризма П.П. Блонского и В.М. Боровского было той платформой, которая объединяла тогдашний коллектив Психологического института. А коллектив этот был очень пестрый, хотя первое время эта пестрота не была так заметна, как это выявилось впоследствии. Ко времени моего возвращения в Психологический институт в 1924 г. там имелись следующие секции: общей психологии (К.Н. Корнилов), социальной психологии (М.А. Рейснер), зоопсихологии (В.М. Боровский), психотехники (И.Н. Шпильрейн), патопсихологии (А.Б. Залкинд). Мне было предложено заведовать секцией детской психологии. Кроме меня, штатным сотрудником была М.Н. Белокопытова — уже довольно пожилая особа, когда-то работавшая в области педагогики, к психологии имевшая очень косвенное отношение, не совсем доверявшая руководителю секции, очень претенциозная, но без всяких к тому оснований. Она сильно мешала работать по-настоящему, сама же вела работу через пень-колоду. Это было не только пустое место, но скорее величина отрицательная. А ведь это был единственный



15



сотрудник секции. Правда, были и аспиранты, даже двух призывов.

Вышло так, что в конце 1930 г. в связи с дискуссией на психологическом фронте, когда А.А. Таланкин и К° повели кампанию против меня, я вновь предпочел уйти из института, о чем и подал заявление тогдашнему директору Татьяне Коган.

Мне пришлось уйти и из Психологического института, и из 2-го МГУ, Педтехникума, одним словом, я очутился у разбитого корыта. Пришлось поступить на работу в хозяйство связи, в Центральную психофизиологическую лабораторию Наркомсвязи... Основная работа велась по профподбору и производственному обучению связистов — заново приходилось изучать условия работы связистов, ходить на производство, выезжать на места и т. д. В 1937 г. в связи с опорочиванием тестовой методики профподбор был свернут, затем отдел кадров наркомата взял на себя и выработку методики производственного обучения.

Спустя 8 лет, в 1938 г., я вновь получил приглашение работать в Психологическом институте. После В.Н. Колбановского институт возглавлял К.Н. Корнилов, вернувшийся сюда в марте 1938 г. Приглашен я был на скромные роли, на 1/4 ставки, и с мая начал развертывать работу по истории психологии. Доложил план, который был принят, но скоро получил от замдиректора Ф.П. Шемякина указания, что в первую очередь нужно подработать вопрос о постановке преподавания психологии в вузах и средней школе. С этой темы я и начал свою работу. Спустя год мне дали лаборанта — Л.И. Румянцеву, которая очень горячо взялась помогать мне в развертывании работы по истории психологии, по созданию кабинета истории психологии. Работа пошла неплохо, устроили ряд выставок, подобрали материал по истории, начали его обрабатывать...

... Война и последовавшая эвакуация заставили эту работу временно свернуть, переключившись на военную психологию. Мне было поручено начать организацию кабинета военной психологии. А когда началось восстановление замершей работы — после разгрома немцев под Москвой,— мне было поручено возглавить работу института, взять на себя исполнение обязанностей директора. Эти обязанности я исполнял до октября 1942 г., когда Наркомпрос назначил директором С.Л. Рубинштейна. Когда я вступал в обязанности директора, то у меня было всего лишь два научных сотрудника (Н.Д. Левитов, К.X. Кекчеев). Пришлось набирать новых, создавать актив, объединять московских психологов вокруг разработки тем, имевших оборонный характер. Это до некоторой степени мне удавалось делать, но вообще же этой ролью я очень тяготился, особенно в связи с тем, что приходилось быть и начальником объекта по линии ПВХО — здесь масса больших и мелких дел, отнимавших бездну времени и сильно портивших настроение. Поэтому был очень рад передать свое директорство С.Л. Рубинштейну и вернуться в свой кабинет истории, где занялся историей психологических съездов и конференций, изучением психологической литературной продукции за весь период существования отечественной психологии...



Неосуществленные мечты


... Человек, его жизнь мне всегда казались наиболее интересными из всего того, что вообще существует. Отсюда мой интерес к жизненному пути человека, его биографии. Начав работу в этом направлении, я убедился, что биографический материал является неисчерпаемым кладезем не только для психологии, но и для целого ряда дисциплин, имеющих отношение к человеческой личности. Все они в целом и каждая из этих дисциплин в отдельности должны вести изучение биографического материала. Но для этого нужно собирать, систематизировать - одним словом, как-то организовать этот материал. Эту сторону дела я мыслю в виде специального Биографического института, в задачи которого должны входить: - сбор, сохранение, систематизация, изучение и всяческое использование человеческих биографий. Этот институт должен быть



16



не только научным центром большой согласованной работы по изучению и использованию обширного биографического материала, но и своего рода музеем и, вернее, пантеоном человечества, его коллективной памятью, местом, где бы собирались и хранились следы о жизни и деятельности как выдающихся, так и обычных людей.

Эта идея создания Биографического института у меня сложилась в конце 1916 г., когда я попробовал ее выразить в ряде статей и листовок. Несколько раз докладывал ее на съездах, конференциях. Это был период широких и смелых замыслов, и мои первые шаги встретили горячий и сочувственный отклик. Помнится мой доклад на съезде краеведов, для которого я выпустил специальную листовку о собирании и изучении биографий местных деятелей. Да и Главнаука первое время заинтересовалась этой идеей, сидевший там В.М. Боровский заявил: «Развертывайте работу, мы ее поддержим». Но дальше этого платонического сочувствия дело не пошло. Это развертывание могло быть осуществлено лишь по линии Педологического института, при котором была создана биографическая секция, где работали М.А. Цявловский, И.М. Тарабрин, Н.П. Чулков и другие. Подготовили сборник «Отошедшие», был заслушан ряд докладов, в том числе доклад Т.Е. Сегалова о знаменитом румынском воре Монкинеску.

Особенно идею создания Биографического института поддерживала моя сестра Мария Александровна. Мы с ней спланировали выпуск сборников «Биографии», куда она подготовила статью, дали статьи И.М. Тарабрин, Н.П. Чулков («О биографических словарях») и другие. Был подготовлен биографический сборник «Русские замечательные женщины». Но удалось выпустить лишь «Биографии и их изучение» и «Автобиографии рабочих» да ряд статей, помещенных в журнале «Психология», «Педология» и др. Главное же — не удалось создать базы для развертывания работы по сбору и изучению массового биографического материала. Немного теплилась работа в биографической комиссии Центрального Педологического института, но с его закрытием работу пришлось свернуть; я вел ее на собственной квартире, где постепенно сколачивалась библиотека будущего Биографического института. Несколько раз я обращался в Академию наук, Агитпром ЦК, Главнауку, но эти обращения успеха не имели. На некоторые из них я и ответа не получил. Академия наук (А.М. Деборин) ответила, что биографии немногих избранных изучаются и собираются, а биографии всех собирать и изучать ни к чему. Другие говорили о несвоевременности затеи, ее фантастичности и т. д. ... Думаю, что придет время, когда удастся и у нас реализовать эту идею. Нужно, чтобы было создано учреждение, которое бы собирало, хранило, изучало массовый биографический материал, обобщало накопленный человеческий опыт, было бы коллективной памятью человечества. Такой памятник обобщенному человеческому опыту будет создан, ибо нужда в нем большая.

Другая идея, не получившая полной реализации — это Педологический институт. И здесь то, что было реализовано, что называлось громким именем «Центральный Педологический институт», было далеко не тем, о чем я мечтал. Систематического, длительного изучения развивающейся личности ребенка с момента рождения и до зрелости, массового сбора и обработки материала наладить не удалось.

Должен быть создан центр всестороннего, систематического, длительного изучения человека на всех стадиях его развития. В сущности, это должен быть не Педологический институт в собственном смысле слова, ибо, наряду с детством, должен быть изучен и зрелый возраст (акмеология), и старческий (геронтология). Все эти три основные ступени человеческой жизни должны изучаться согласованно, это изучение должно взаимно дополнять друг друга и в отношении методов, и в отношении целей...



--------------------------------------------------------------------------------

[1] Психологический институт был включен в систему учреждений Академии педагогических наук РСФСР Постановлением Совета Министров РСФСР от 11 марта 1944 г.— Примеч. ред.

2 «Из рода в род. История семьи Рыбниковых (за двухсотлетний период ее существования). Пятое поколение. Автобиография Н. А. Рыбникова». Книга. Машинопись. 170 л. л. 1943 г. Отдел рукописей РГБ. Ф. № 367 Н. А. Рыбников. Картон № 4. Ед. хр. № 2.